ВОЛКоДАР (СИ), стр. 8

Мне кажется, что всё вокруг замирает вместе со мной в тот миг, когда я боковым зрением замечаю Ясинку в мощных руках Велеса. Медленно, мучительно медленно поворачиваю голову, чтобы чётко рассмотреть сомкнувшиеся на её хрупкой шее грубые пальцы и устремлённый на неё хищный взгляд, полный обречённости и боли.

«Она вернулась опять! Вернулась! Зачем? Бросила ребёнка в опасности… Ради чего? Ради кого?» — Вопросов много, и ни на один из них я не хочу знать ответ. Слишком страшны и нелепы предположения, слишком…

Ясинка судорожно хватает ртом воздух, не отрывая глаз от человека, ставшего её кошмаром, её мучителем и… Отцом. Отцом её чада, мужем её… Он вдруг разжимает пальцы и проводит ими по её щекам, губам, что -то твердит бессвязно, нависая над ней, закрывая её косой саженью своих плеч.

«Он её любит! — бьёт набатом мысль в голове. — Как умеет, любит. Не смирился, как я смирился с потерей любимого. Это я негодяй, трус, который сначала внушил себе, что Дар жив, а потом, поверив в его смерть, продолжил жить сам, без него… А имею ли я право? Вот этот огромный медведь достоин жизни. Да, он был с ней жесток. Но всей правды я знать не могу. И судить его не могу. Он пришёл сюда за своим. И он прав. А Ясинка? Ведь она хочет, чтобы он их забрал. Не признаётся себе, не прощает его, но…»

Двое наших, заметив их, бегут с дубинами наперевес и со всей дури бьют в спину Велеса, воспользовавшись его бездействием. Он вздрагивает и отталкивает от себя Ясинку. Он не знает, что не спасает её, а губит, потому что прямо там, куда она падает, притаилась чёрная глубокая бездна. А я эту бездну вижу. Я знаю, какой она глубины, а ещё знаю, что из неё невозможно выбраться, только если я не потребую, как тогда, с Даром.

Поэтому срываюсь с места и бегу, крича во всё горло: «Стой!». Но Велес опережает меня и бросается за ней, прямо в эту чёртову чарусу, не соображая, что творит.

Бросается, не раздумывая, чтобы быть с ней.

Чтобы спасти.

Чтобы погубить, умереть.

Вместе…

Закончилось всё мгновенно. Смерть сомкнулась над их головами. Я слышу вой моего волка и, как подкошенный, падаю. Сколько так просидел, опираясь на рукоять клинка, я не знаю. Кажется, очень долго, бесконечно долго… Перед глазами мелькают люди, я чувствую дыхание своего зверя прямо у своих губ. Смотрю не моргая сквозь его янтарные зрачки, слышу крики, вопли, которые то затихают, то усиливаются, а потом и вовсе прекращаются, чувствую, как кто-то трясёт меня за плечи, и спрашивает про дитя. Отвечаю что-то невнятное про яму в лесу, где они должны были прятаться.

Они…

Ясинка…

Дитё…

Вот вижу, как его несут на руках, испуганного, охрипшего от плача. Нашли значит. Хорошо! Я даже прошу кого-то отнести его к своим. А потом я просто закрываю глаза, и всё окончательно исчезает.

Я схожу с ума. То падаю куда-то, где нет никого, где тишина и покой, то возвращаюсь и задыхаюсь от ужаса, слушая вой своего зверя… Или это мой вой?

Что я натворил? Зачем угробил столько жизней? Ради чего?! Деревню спас? Герой!.. Ясинку защитил? От кого? От кого я её защитил?! Зачем я её вообще нашёл тогда в лесу, оставил рядом с собой, пригрел — чтобы сегодня она сгинула в этих чёртовых ненавистных болотах? Я убийца!

«Ты и есть смерть!» — звучит в голове голос старой Йосы.

Смерть!

Я не должен был жить после смерти Дара! Я должен был сжечь себя вместе с его останками, не врать себе, не искать оправданий, не прятаться. Но от кого я прячусь здесь столько лет? От себя? И как? Полегчало? Упиваясь своим горем, я даже не задумывался, каково ему было принимать мучительную смерть в огне? Я хочу знать, что он чувствовал… Я… к нему хочу.

Опираясь на вошедший в землю клинок, поднимаюсь на враз ослабевшие ноги и медленно бреду в сторону дома. Лютый, словно почуяв недоброе, забегает вперёд, толкает мордой, не прекращая скулить и выть.

—Уйди! — кричу на волка. — Пошёл прочь! Ты не нужен мне больше! Вали в лес!

Не отходит, упрямо бодает широким меченым лбом. А я продолжаю кричать на единственное верное мне существо и пинаю его ногами, замахиваясь перемазанным кровью и грязью клинком. Со злостью отбрасываю бесполезное теперь оружие и, не сдерживая рыдания, срываю голос на хрип:

— Вон! Пошёл вон! Какой от тебя прок? Зачем ты нашёл её в лесу? Пусть бы её сожрали звери. Я бы не знал её. Не видел её смерти… Уходи, ну!

Начинаю не просто пинать, а остервенело бить ногами. Волк по-прежнему терпит, тянет зубами за края рваной одежды, к скулежу добавляя утробный рык.

— Уходи-и-и-и! — вырываюсь вперёд и бегу, что есть сил. Остатки разума покидают меня и бьют по вискам навязчивые мысли: «Я должен был сделать это давно! Должен был… Дар! Любимый! Я не могу больше, Дар! Я больше так не могу-у-у-у!»

Вбегаю в дом. Пустой. Эта пустота сразу даёт под дых, добавляя ещё больше боли. Вчера вечером Ясинка сидела здесь и пела колыбельную. А я улыбался… Я притворялся счастливым. Или был им? Я не имел права на счастья. На счастье без моего Дара. Я не имею права на жизнь. Я всё исправлю сейчас…

Огонь быстро обнимает своими грубыми лапами, в глазах темнеет, нечем дышать. Боль, долгожданная боль рвёт кожу. Вот и всё… Мы скоро будем вместе.

Боль жгучая, раздирающая, пробирающая до костей. Почему так долго? Поднимаю тяжёлые веки и не понимаю, что происходит. Почему я лежу на траве, живой? Лютый стоит рядом, обдаёт горячим дыханием. Зачем ты вытащил меня, дуралей? Как вообще можно было вытащить человека из охваченного пламенем дома? Как?.. Что? Неужто… Это самообман или же истина?

Сознание возвращается вместе с надеждой. Мысли выстраиваются в ровный ряд. Боль воспринимается как должное. А в голове ясно. Только стыдно перед своим зверем. Очень стыдно. Поэтому я не останавливаю его, когда он, прихрамывая, с подпаленной местами шерстью, медленно уходит в сторону леса. Я заслужил…

— Прости меня, Лютый! Прости брат! Хотя… Нет. Не прощай. Нельзя прощать предательство и глупость. И не возвращайся… — шепчу треснутыми губами, смотря ему вслед.

Нахожу в себе силы подняться. Стиснув зубы, ползу, превозмогая адскую боль. Через какое-то время, то и дело проваливаясь в черноту, добираюсь до выброшенного ранее клинка и, перед тем, как боль полностью поглотила меня, тяну к нему покрытые волдырями руки.

…Меня нашли мои соплеменники, когда вернулись за трупами. Они и приняли меня поначалу за одного из них. И не сильно ошиблись. Долго мать с Милицей выхаживали меня, даже волхва призвали, того самого, который имя мне давал. Занятный оказался старец. Много интересного поведал мне. И про себя, и про Йосу старую. Про давние времена, когда они молоды были. И про деревню тайную, где родились и выросли среди ворожбы, где дар свой приняли от предков. Дар Йосы самый сильный был. Она целительница, которой все стихии подвластны были. Только вот обидели её люди, потому и ушла на болота. А дар старца — провидение. Ох, и много чего навещал мне, старый, пока я больной лежал. Про чадо Ясинкино говаривал, что, дескать, судьбой ему уготовлено великим воином стать, что народ наш прославит богатырь подвигами ратными. Я слушал и почему-то верил. И про саму Ясинку, которой на роду было предписано сгинуть здесь, но перед этим чадо своё на свет пустить. Про меня много чего сказывал. И про… судьбу мою тоже. Но я даже повторить те слова не смею, спугнуть боюсь. А может и привиделись мне слова те в бреду? Как знать…

А потом я просить его стал: «Отведи в деревню меня свою, волхв! Сильно надо!» Он отпирался поначалу, а потом сдался. «Пойдём, — говорит, — смерть моя близко, может и правильно будет в родных местах её принять».

Попрощавшись в который раз со своими, наказав им за дитём лучше приглядывать, я отправился в путь. Старик, не смотря на возраст, прытким был, да быстрым, от меня не отставал. Да и недалече та деревушка-то оказалась, просто путь к ней запутанным больно был, один я не нашёл бы её. Немудрено, что и у Ясинки не вышло. Первым делом, придя в ту деревню, волхв расспросил про Йосу. Нас к праху её проводили. Померла уж давно, старая. Вот и свиделись, как и предсказывала. Старик плакал долго, всё прощения за что-то у неё просил. А потом и говорит мне: