ВОЛКоДАР (СИ), стр. 1

========== Дымом едким да воем волчьим ==========

Который год мне снится один и тот же сон. Как напоминание. Как укор. Приговор к вечным мукам. Кара. За то, что не успел. Не защитил. Погубил. За то, что сравнял с землёй твой последний след, теша себя призрачной надеждой на чудо, трус. Сон мой пропитан едкой гарью да волчьим воем. Безысходностью. Тоской. Отчаянием. Пробуждение мучительно, ибо поутру сон сменяют воспоминания, и изо дня в день я переживаю свои ошибки с момента самой первой встречи, когда мы были с тобой детьми…

…В тот год настала двенадцатая моя весна, и близился обряд имянаречения. «Скоро меня перестанут звать ＂чадом＂, дадут общинное имя, будут относиться как к равному» — радовался я. Чтобы обрядчик правильно смог подобрать имя, я должен показать, на что способен, каким ремеслом собираюсь пользу приносить роду своему. Отец мой слыл лучшим охотником: храбрость, силу и ловкость я перенял от него. Чтобы заслужить гордое имя охотника или защитника, я должен в одиночку убить волка и принести его шкуру к обряду. Таков закон. И я ушёл в лес. Один ушёл, взяв с собой лишь моего верного беркута да острый отцовский нож.

Долго бродил по лесу, высматривая следы волков, которые особенно хорошо заметны в траве по утренней росе. Внимательно проверил берег реки, куда волки могли приходить на водопой, и выследил логово, высоко над берегом, в густых зарослях, в барсучьей норе. Достать оттуда волчат было делом нелёгким, но я справился быстро, ведь вернись волчица пораньше, мне несдобровать. Одного детёныша я использовал как приманку, подвесив его недалеко от входа в нору, остальных двух убил. Сам я забрался повыше, на раскинувшееся поблизости могучее дерево и, почуяв приближение зверя, пустил птицу. Даже унюхав меня, волчица не смогла побороть материнский инстинкт и бросилась к уцелевшему волчонку, а беркут, поднявшись высоко в небо, камнем упал вниз, свалив её на землю. Вот тут-то и подоспел я, прыгнув на не успевшую опомниться хищницу, несколько раз точно ударив ножом. Сам отделался парой царапин — зато стал обладателем ценного трофея. Лучше и быть не могло.

Снимая шкуру с убитого зверя, я не заметил приближения чужака, дикой обезумевшей кошкой набросившегося на меня. Вот так и ворвался ты в мою жизнь, сбив с ног, вцепившись в меня крепкой хваткой.

— Убивец! Вражина! — кричал ты, катаясь со мной по земле. — Она хворая была, слабая, а ты не дал ей даже волчат выкормить! Что теперь с ними…

А когда твой взгляд упал на мёртвые тушки, то, оторвавшись от меня, ты пополз к ним:

— Герой, да? Смелый? Сдюжил? Беззащитных убивать? Где ещё один? — проследив за моим взглядом, рванул к притихшему волчонку, которого я так и оставил висеть на дереве. Бережно его освободив и убедившись в том, что он жив, вытер слёзы да зло зыркал на меня своими зелёными глазищами.

— Гад ты, гад ползучий, понял? Вот такое имя тебе и дадут!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— А у тебя-то есть имя? Ты дикой, я вспомнил. Про тебя говорят, что ты сын блудницы.

Кто такие блудницы, я не знал, но понимал — это что-то очень плохое и стыдное. Недаром жили вы с матерью за общиной, в лесной покосившейся избушке, от которой и до ведьминого болота рукой подать. Держались обособленно, к людям выходили редко, потому и не признал я тебя сразу. Тогда ты был повыше меня, но не такой сбитый и крепкий, больше на девицу похож: лицом пригож и станом тонок. А ещё бросались в глаза длинные огненные волосы. Но дрался ты хорошо. Сбил меня с ног в очередной раз и тумаков навешал. Разозлился, видать, на слова мои, да и волки… Вот сдались тебе эти волки! Отец меня сызмальства учил убивать, а ты нюни распустил, точно девка!

Шкуру волчью я всё-таки в общину принёс, чем вызвал гул одобрения родичей да довольную улыбку отца. Но самому мне почему-то было не радостно. Особенно, когда увидел снова глазища твои зелёные, с укором глядевшие на меня весь праздник. А на обряд-то тебя не мать привела, а старуха, живущая на болотах, которую за глаза называли ведьмой, несмотря на то, что она не раз помогала людям, лечила их, спасала. Боялись её все, некоторые ненавидели, но за помощью, бывало, на брюхе сами же и приползали по болоту непроходимому. Звали её Йоса. Сколько ей лет и почему она живёт одна в непроходимой глуши, никто не знал. И почему именно она привела изгоя на праздник, тоже никто не ведал. Все косились на вас с опаской, с любопытством, перешёптывались. Кто-то злился, смотрел с презрением, а кто и вслед плевал. Но прогонять тебя старейшины, ясное дело, не стали — нельзя, ведь обряд этот должен пройти каждый.

В нашей общине сразу младенцам имена не давали, а просто звали детей «Чадо». Только спустя время, едва кому минет двенадцатая весна, проводились обряды вочеловечивания и выхода из Иного Мира в Мир Яви.

Нас отвели к реке, где прошло омывание, после чего разделили, а уж потом волхвы-обрядчики провели над нами сам ритуал.

У небольшого кургана седовласый старец долго и непонятно что-то бормотал за моей спиной, отчего голова моя закружилась, и я погрузился в странный сон с видениями. Надо мной будто бы шумел лес, я слышал вой волков, чувствовал едкий дым в своих лёгких, и страшное, горькое чувство потери и тоскливого одиночества вдруг накрыло меня с головой. Очнувшись от наваждения, я услышал, как старец прошептал мне на ухо моё тайное имя, которое отныне буду знать только я и он, а в будущем — ещё и моя суженая. Это не просто имя, отныне это мой духовный путь, предназначение, судьба. Я не ожидал, что оно будет таким… Необычным, сильным, возбуждающим, и не понимал, что именно узрел старец в моём видении, пребывая там вместе со мной, раз нарёк меня именно так. Странные чувства обуяли мой разум, и в этот самый момент я зачем-то подумал о тебе: интересно, а каким тайным именем нарекли тебя? Пока я размышлял, обряд подходил к концу. Моя старая одежда уже догорала в костре, и настало время узнать моё второе имя. Вот его волхв прокричал громко, чтобы могли услышать стоящие далеко от нас родичи. Этим именем отныне и стали величать меня люди:

— И будут называть тебя Ратмир! Защитник мира!

— Ратмир! Ратмир! Ратмир! Ратмир! Ратмир! — выкрикивали одноплеменники, принимая меня к себе, признавая, как равного.

Меня облачили в новую одежду, и я, счастливый, довольный и гордый, зашагал к своим, поклониться отцу и обнять мать.

Позднее я разыскал в толпе тебя, ведь ты ни в какую не хотел покидать мои мысли. Я слышал, что тебя нарекли Агнием. Не мудрено, с таким-то огненным цветом волос! На празднике ты пробыл недолго, ушёл вскорости за старухой, но я успел хорошо тебя рассмотреть. Сам ты рыжим не был, в глаза бросалась чистая белая кожа, пухлые и влажные губы, как маков цвет, да глаза — большие, бездонные, зелёные, как молодая листва. Если бы я с тобой не дрался накануне, то решил бы, что ты девка, очень красивая девка. Остальные тоже так думали, бросая на тебя пожирающие завистливые взгляды. Уже тогда, на том людном празднике мне хотелось спрятать тебя, увести подальше от чужих глаз. Поэтому благодарен был старухе, которая сделала это за меня. Ушли вы незаметно и быстро, а я улыбался и думал о том, как разыщу тебя завтра в лесу. И с того момента не было ни единого дня в моей жизни, в котором бы я не жаждал встречи с тобой, не думал о тебе и не тосковал.

…Шесть лет спустя…

Её нашла наша волчица Луве, она же и спугнула тех, кто зверски пытался убить твою мать. Ариша истекала кровью и хрипло дышала, пытаясь что-то сказать, пока ты, сидя на коленях, старался поднять мать, не причинив ей ещё большего вреда. Тут подоспел я, аккуратно взял на руки истерзанное тело, огляделся и быстро зашагал в сторону хижины. Луве за нами не пошла; оставшись сидеть на месте, тоскливо завыла, растеребив и без того встревоженное сердце. Так сильно они ещё её не избивали, обиженные и озлобленные женщины нашей общины, чьи мужья, наплевав на законы, прелюбодействовали с несчастной. Ты стыдился матери, осуждал, но сильно любил, ведь кроме неё и меня, да ещё Луве, у тебя никого не было.