ВОЛКоДАР (СИ), стр. 9

— Йоса дар свой передала одному человеку. Ступай, найди его. Он в доме у самого озера живёт. Приведи его в нашу общину. Он пойдёт за тобой. Ему суждено помогать людям. И чаду твоему не стать без него тем, кем должно! Да и с тобой человеку тому быть суждено. Тех, кто судьбой свыше связан, не дано никому разделить. А меня не ищи боле, я здесь остаюсь. Пришло время и мне в другой мир отправляться. Прощай, Ратмир.

Не разбирая дороги бегу, не зная пути, нахожу тот дом у озера. Сердце в груди рёбра ломает, в висках колотит, дышать не могу, не хватает воздуха. У дома вижу двоих. Один — высокий, ладный белокурый красавец глаз не сводит с сидящего у его ног человека, перебирающего какие-то травы. И я с него глаз не свожу. Он полностью закрыт чудными одеждами, на голове балахон-не балахон, накидка-не накидка, но лица не видно. Руки кожаными полосками замотаны, одни пальцы открыты. Твои пальцы, Дар.

— Мир дому вашему! — Говорю нарочито громко. — Не дадите ли водицы испить путнику с дороги дальней?

Парень белокурый улыбается мне приветливо и не замечает совсем, как дёрнулось тело, под одеждами спрятанное, как задрожали руки, и как голова к плечу прижалась. Я этот жест хорошо помню. Ты так голову вбок наклоняешь, когда волнуешься сильно, Дар.

— Отчего же не дать! Сейчас принесу! — голос звонкий у парнишки, радостный. Бежит в дом. А человек в чудных одеждах тоже поднимается и следом идёт, спотыкаясь. Вот сколько раз говорил тебе, Дар, под ноги смотри, когда идёшь.

Догоняю и, резко срывая с головы этот чёртов балахон, разворачиваю к себе. Не замечаю ни лысую голову, покрытую глубокими шрамами от ожогов, ни изуродованное этими же шрамами лицо, вижу перед собой только одни глаза — зелёные, испуганные, удивлённые. Твои глаза, Дар!

— Убью, гадёныша! — сквозь сжатые зубы цежу, продолжая тонуть в зелёном омуте. — Убью, обязательно! — и ноздрями жадно запах родной в себя втягиваю, отчего мигом твердеет в паху, и впервые за столько пропащих лет живым себя чувствую. — Убью, но сначала выебу!

Я ведь тебя никогда не бил раньше, верно? Даже голос повышал редко. Я ж тебя как зеницу ока берёг, ноги целовал, на руках носил, да?

А вот сейчас мы дерёмся. Колошматим друг друга, не жалея. Нет, я-то, знамо дело, жалею, сдерживаюсь, боюсь задеть сильно, но вида не подаю, злость свою выказывая. А я действительно злюсь. Рад до усрачки, что ты жив, и бешусь от обиды за столько прожитых лет без тебя. Я там подыхаю, а ты сидишь, цветочки перебираешь. И этот ещё белобрысый рядом прыгает, как наседка кудахчет: «Что происходит, Агний? Кто это? Почему вы дерётесь?» Почему, почему… от избытка чувств. Погоди-погоди, пар сброшу и с тобой ещё разберусь, белобрысый.

А пока заталкиваю тебя, чудо своё долгожданное, в дом и при этом пытаюсь сбросить повисшего на моей спине защитничка. Вот прицепился, ещё и кусается.

— Пшёл вон отседова! — Прикладываю его хорошенько об лутку, чтоб поостыл малость. Стекает по стене, головой вертит, глазами испуганными зыркает.

— Не пойду. Это мой дом! Отпусти Агния!

— Не могу отпустить. Он-то мой! — а сам начинаю со злостью одежду эту дурацкую срывать с тебя, с моего, брыкающегося, распалённого, желанного. — А ты давай-давай, вали. Негоже тебе на это смотреть.

— Агний?!

— Уйди! — уже хором кричим непонятливому этому.

На плечо закидываю тебя ловко, как раньше, помнишь? Всё ты помнишь! Одной рукой задницу тощую придерживаю, чтобы не соскочил, второй белобрысика за дверь выталкиваю и на щеколду закрываюсь. Всё. Иди ко мне!

Остатки одежды летят на пол. Осматриваю тебя жадно, глазами голодными, пальцами по шрамам вожу, языком, губами. Глажу их, вылизываю, зацеловываю, ласкаю.

— И не противно тебе со мной, вот с таким? — Ну кто бы сомневался, что ты это спросишь. Резко выпрямляюсь и начинаю раздеваться, оголяя, показывая свои незаживающие рубцы на теле, коих тоже предостаточно.

— А тебе?

Теперь ты меня трогаешь, гладишь, исследуешь.

—Ну и дура-а-ак! —притихшим голосом тянешь. — Хотел проверить, каково это? И как, помогло? — уже со злостью. — Только вот…— проводишь руками по своей голове и с вызовом смотришь.

— Что — только вот? Вместе с волосами и мозги выгорели, да? Когда это ты решил, что я с тобой из-за красоты? Сомневался во мне? Думал, забыть смогу? Я? Тебя?

—Ты! Меня! — толкаешь со злостью и кричишь прямо в лицо: — ты меня и забыл! Променял! Предал! Я сам видел всё, своими глазами! Тебя и бабу твою с животом! — и руками вокруг себя проводишь, живот тот самый изображая. А у меня мыслей рой. Огромный такой беспорядочно жужжащий и жалящий рой: «Видел?», «Когда?», «Почему?».

— Она не моя баба. И живот не мой. Тьфу ты, то есть, ребёнок… То есть, мой, но, не родной… Ох, дурно-о-ой! Ты чего удумал-то? Что я тебе изменял? Да я даже когда в твою смерть поверил, не забывал ни на миг, верность хранил. Да что ты знаешь вообще? Погоди-ка, а что значит «своими глазами»?

— А то и значит! Я, как только оклемался здесь малость, так сразу к тебе и сбёг. И тогда у меня и в мыслях не было, что ты меня променяешь на…

—Да ни на кого я тебя не менял никогда, дубина ты! Я её спас! Приютил у себя. Она мне как сестра… была. Нет её боле, на моих глазах сгинула. А дитё со мной осталось. И я его не брошу! И это не про «променять» — это другое, понял?.. Та-а-ак, а ну садись, рассказывай.

Я хватаю тебя в охапку и на лавку усаживаю, а сам у ног сажусь.

— А что рассказывать? — поубавил ты пыл. — Вот его, — киваешь головой на дверь, —Луку, привела с собой Йоса. Он меня из огня и вытащил. Я не помню ничего, без сознания был. Они меня сперва в безопасное место отнесли. Отварами отпаивали, к ожогам что-то прикладывали, ворожили, шептали надо мной всякое там, — машешь рукой в воздухе это «всякое» изображая. — Потом Лука меня на себе до самой деревни нёс. Здесь тоже долго лежал. Кожа заживала медленно, особенно на голове. Знаешь, волос боле всего жаль, ты ж так их любил, — улыбаешься вдруг виновато, а меня наизнанку выворачивает от твоих слов. Прижимаюсь лицом к твоим коленям голым, под веками у меня печёт нестерпимо, глаза от тебя прячу.

— Я тебя люблю. Тебя! С волосами или без, неважно. Ты хоть понимаешь, сколько времени мы потеряли?

— Я и жить не хотел, как увидел тебя с ней. По лесу блудил ещё… К тебе бежал со всех ног, а обратно — заплутал. Благо, Лука меня спас. Да ты не серчай, он хороший, правда. Любит меня…

— Что?

— Да нет, нет, не про то… Ну, то есть… У меня и не стоял даже. Я б и не смог ни с кем другим, не бесись.

—Так ты проверял, что ли? Дар! — готов разорвать сейчас этого Луку, несмотря на все его заслуги. — А ну говори, было что?!

— Он меня поцеловал.

— А ты?

— Я ничего. Говорю же, не стоит у меня с тех пор, как те двое меня… Даже сам себе ни разу не смог.

— А это что тогда? — сжимаю твёрдую плоть и любуюсь на твою реакцию. Больше дразню, чем злюсь.

— А это… вот! — машешь смешно руками, мол, непонятно, как вышло. — Как голос твой услыхал ещё во дворе, так с тех пор и стоит.

—Вот как, значит. И что же нам теперь делать, м-м-м? — впервые за столько лет хочется рассмеяться в голос, но держусь.

—Так это, — переходя на шёпот, наклонившись к уху, быстро-быстро говоришь: — я думаю, долго мы с тобой не продержимся.

— Да ну-у-у?!

— Да! Нам надо по-быстрому, первый раз… ну, так… понимаешь? Чтобы потом ещё, как полагается, и ещё, и…

— Вот так? — беру твою ладонь и накрываю то, что встало у нас с тобой ещё во дворе, как выяснилось.

— Да-а-а! — и это уже не шёпот.

Целую тебя, желанного, вкусного. «Мёд что ли ел?» — гадаю, ощущая сладость на языке. Не сдерживаюсь, даю себе волю, вылизываю твой рот жадно, мокро. От осознания, что это ты, голова кружится. Несколько резких совместных движений внизу — и один общий стон на двоих. Ты прав, надолго нас не хватило. Я беру твою перепачканную ладонь и, глядя в глаза, начинаю медленно собирать губами белёсые следы нашей страсти. Тебя потряхивает, щёки румянцем вспыхивают. Ты такой красивый сейчас. Несмотря на грубые шрамы, ты очень красивый, мой Дар! Говорю тебе об этом, шепчу на ухо самую нежную чушь, на которую только способен. Интересуюсь, а что там насчёт «потом, как полагается»? А ты, смущаясь, откидываешься на спину, раскрываясь полностью передо мной, сводя меня с ума окончательно. Ты терпишь мои пальцы ровно до того момента, как они находят особое место внутри тебя. Твои стоны всё громче и требовательнее, и я вхожу в тебя медленно, дав сначала привыкнуть, чтобы затем сорваться, улететь, потерять голову. И ты себя отпускаешь — кричишь, плавишься подо мной, движешься навстречу. Громче! Ещё, мой хороший, вот так! Как же долго мы были лишены друг друга, как мучительно, непростительно долго! Твой крик прерывает отчаянный стук в дверь. Да что ж ему неймётся-то? Точно, убью паршивца, ещё и за поцелуй тот с него стребую. Ишь, удумал чего — моё трогать. Вот чего он колотит, а?