ВОЛКоДАР (СИ), стр. 7

Вдруг, сквозь гул голосов раздаётся тонкое, пронзительное:

— А-а-а, пусти, пусти-и-и-и…

Авдейка, скорчившись, пытается высвободить ухо из цепких пальцев своего брата-бортника.

— Я те пущу, я те пущу, окаянный!.. А ну, сказывай давай людям, что мне только что говорил!

Дурачок с опаской поглядывая на меня и дёргаясь под сильной рукой, терзающей опухшее ухо, плаксиво, растягивая слова, голосит:

— Баба им нужна-а-а! Баба Ратмирова с дитём, что на боло-о-отах живёт. Они так и просили переда-а-ать: «Отдадите нам бабу с дитём, никого не троне-е-ем, с миром уйдём».

Разом все смолкли.

«Вот, значит, как… Нашёл её всё-таки», — простонал я про себя, соображая, как мне спрятать и защитить своих родных. В том, что народ решит их выдать чужакам, я не сомневаюсь. Ровно до первого гневного крика из толпы не сомневаюсь:

— Ишь, чего удумали, ироды! Ишо баб им да детей своих мы не сдавали!

И народ начинает гудеть дружно, гневно, как пчелиный рой:

— Давай, Ратмир, сказывай, что делать надобно! Не допустим супостатов в наш лес!

— Мы, Ратмирушка, на тебя всем миром уповаем, не подведи!

Сдерживая ком в горле, я смотрю по сторонам растерянно, словно от сна дурного пробуждаюсь. Вот она, сила-то единая! Такая враз и погубить и спасти может. Вот оно как…

Вооружив мужиков и договорившись, что кому делать и как, с тревожными думами я отправляюсь домой, по пути внимательно оглядывая буйно цветущие чаруса, которым скоро суждено стать могилами для незваных гостей. Лютый следом плетётся, осторожничает, чует, что таится под изумрудной зеленью. Я же ступаю уверенно — с тех самых пор, как от Йосы к умирающей Арише возвращались в наступающих сумерках, я чётко знаю, где пройти можно, а где нельзя. Каждую полынью насквозь вижу, каждую кочку примечаю. Видать, вправду в тот день старая ведьма свою власть над болотами мне передала. Как давно это было…

— Тятя! — вытаскивает меня из воспоминаний тонкий детский голосок. Хватаю на руки маленькое, радостно визжащее чудо и подбрасываю высоко вверх. Волосы светлые развеваются, глаза голубые, как у матери. Ясинка… Материнство ей на пользу пошло — посправнела, похорошела. В самом соку баба, мужика бы ей хорошего… А ведь она хотела стать женой мне не только перед людьми, хотела ласки мужской, ночей жарких. Сама ко мне пришла как-то, прижалась робко да губами своими горячими губы мои нашла. А я не смог. Нет, тело моё очень даже не против было, голод давал о себе знать. Но. Я. Не смог. Волк выбирает себе пару один раз и на всю жизнь. Я давно выбрал. А потому — не предам! Не забуду! Осторожно, но твёрдо отстранил её тогда, прощения попросил. Я никогда не держал её. Прикипел душой к ребёнку — что есть, то есть, да и к ней привязался по-своему, полюбил её, как сестру единокровную. Реши она уйти, отпустил бы, слова не сказав. Только не уходит она. Куда она пойдёт с дитём на руках? К кому? Так и живём вместе — два одиноких сердца, две изувеченных души.

— Коли чужие придут, знаешь где с чадом прятаться!

— Знаю! — вскинув голову, брови хмурит. Собираюсь сказать ей, что Авдейка-дурачок давеча говорил, но вместо этого прижимаю её к себе. Так и стоим молча какое-то время втроём, обнявшись.

— И чтобы носа даже не высовывала. Дитё не смей оставлять. Поняла?

— А ты?

— Не переживай, у меня вон защитник какой! — Киваю на развалившегося у наших ног чёрного волка. А дурное сердце снова ноет, предчувствуя беду.

Они пришли на рассвете. Жестокие бывалые воины, не раз нападавшие на соседей не ради славы или попранной справедливости, а чтобы чужим поживиться да рабов себе прихватить. Только вот в полон идти не все согласны. И лесному нашему племени рабами не быть!

Вооружены мы хорошо, не хуже ворогов. И копья у нас имеются, и топорики. Ножи тоже не редкость — не зря на болотах корпели, железо добывая. Но основное оружие у наших мужиков — дубина. Куда ж без неё, родимой! Хорошую дубовую палку ничем не сломаешь в бою, и клинком не заменишь. Но не тем клинком трофейным, что мне когда-то достался! Стою, прислушиваюсь, а пальцы мёртвой хваткой в рукоять вцепились. Вышло бы всё, как задумывалось, только бы вышло…

Заставить их выйти на нужную тропу, которая не прямиком в деревню вела, а огибая часть леса, упиралась в незаметные чужому взгляду чаруса, дело нехитрое. В это время года опасная луговина, таящая в себе смерть, цвела, поражая буйством красок и сочностью зелени. Обмануться легко, но, почуй они неладное и сверни в другую сторону, — деревню не спасти. Вот мы и завалили старую дорогу, а новую протоптали, да так, что не отличишь — как всю жизнь по ней хаживали.

Мужикам, первыми встретивших тьму чужаков на развилке, худо пришлось. Несмотря на перевес в силе, сражались они храбро, отчаянно и смогли направить врагов прямо на меня, а дальше… что-то пошло не так.

Здоровый, как медведь, богатырь стоит по ту сторону скрытой от чужих глаз бездны и глазами меня прожигает. За ним его люди стоят, слова его ждут.

— Нет здесь деревни, обманули они нас, заманили в ловушку, — голос у него громкий, раскатистый, взгляд пронзительный. И вдруг чернеют эти глаза и брови вверх ползут удивлённо. Я, не успевая голову повернуть, чтобы посмотреть, что его так ошарашило, вдруг слышу знакомый тонкий голосок за своей спиной. И ледяной пот прошибает насквозь, и в глазах темнеет.

—Так тебе не деревня нужна, Велес! Ты же за мной пришёл! Ну так иди возьми! Вот она я!

Тишина накрывает топи, даже птицы кричать перестают. Изумлённые люди переглядываются молча, а Велес рычит диким зверем:

— Где моё дитё?!

— Иди и возьми! — Повторяет Ясинка, и я слышу в её голосе то, чего никогда не замечал ранее.

—Ты что творишь, дурная? — шепчу ей. — Беги отсюдова, да побыстрее. К ребёнку беги!

Она молча спиной пятится и отходит медленно, продолжая в глаза смотреть Велесу.

— Дать мне её! — ревёт медведь. От рёва его в жилах кровь стынет.

Его люди ринулись вперёд, прямо в проклятую луговину шагая, тут же проваливаясь в неё с головой. Как мы и ждали.

— Стоять! Наза-а-а-д! — продолжает реветь медведь, а глаза его кровью наливаются.

— Здесь тропа должна быть! — выкрикивает кто-то. — Сюда, Велес!

Долго их ждать не пришлось. Вскорости все, кто уцелел, очутились вместе с нами на небольшом тесном пятаке из твёрдой почвы. И началась жестокая бойня. В какой-то момент всё смешалось: звуки ударов, страшный рёв, волчий рык, хруст, мелькание рук, ног, страшные маски из перекошенных ненавистью ртов, откуда со сгустками кровавой слюны вылетали обломки зубов.

Чувствую, как от удара дубиной хрустит моя ключица, отчего левая рука нещадно ноет. Сжимаю зубы, уклоняясь от очередного удара, прыгаю в сторону, спотыкаясь об клубок корчащихся тел, перелетаю через них, тут же натыкаясь на других. Режу уже наугад, как во тьме, и меня тоже рвут остервенело, в нескольких шагах мелькает чёрная спина моего зверя, сомкнувшего челюсти на шее очередной жертвы. Я теряюсь в адском водовороте боли и ярости, пока в этом окровавленном месиве не замечаю его, Велеса. Вот он, прямо передо мной — здоровый свирепый Медведь против взбешённого Волка.

«Это мой лес. И я тебя сюда не звал!» — рычу про себя, не спуская с него глаз. Несмотря на огромный рост, его движения точны и быстры. Вижу его нож, подаюсь на него сам, напрягая шею, и в тот же миг, резко отпрянув, бью ногой и следом полосую уже своим клинком. Он сгибается с приглушённым стоном, но не оседает даже после второго моего удара ногой. Здоровый, чёрт! Сзади налетает ещё один, и после моего удара кулаком прямо в висок дёргается и падает на землю. Следующего я хватаю за шею и, резко дёрнув к себе, пронзаю насквозь. И пока опускается рядом безжизненно обвисшее тело, я понимаю, что упустил его. Отвлекаюсь, смотрю по сторонам, пытаясь заметить огромную фигуру, и получаю удар увесистым кулаком прямо по сгибу локтя, отчего мой клинок отлетает в сторону. Наваливаются на меня вдвоём, но одному я успеваю лбом сломать нос, а второго настигают острые клыки подоспевшего на помощь Лютого. Вырываю дубинку из ослабленных рук и, перевернувшись, бью наотмашь здоровяка со сломанным носом. Быстро нахожу отброшенный клинок и, занося его для следующего удара, замираю.