ВОЛКоДАР (СИ), стр. 5

«За что?» — немой вопрос в моих глазах; боль, отчаяние. И отец, не выдержав, отвёл взгляд.

— Ты не смог бы помочь ему. Тебя сожгли бы с ним.

— Пусть! Я виноват во всём, я! И убил я! И совратил его я! На мне грех! Он невинным был, никому не желал зла… Ты мог помочь нам! Мог! Схоронились бы, а после ушли… Кому мы мешали?

Удар. Ещё удар. По голове, потом в грудь… Дыхание сбилось, кровь клокотала в горле, во рту. Сквозь гул в ушах услышал тоненький голосок:

— Тятенька, не надо!!! Родненький, не губи братца!

Сестрица моя, Милица, колокольчик звонкий, ручонками тоненькими отцовские ноги обхватила, слезами залилась, умоляя, просила за меня. Посмотрел отец сурово на любимицу свою, брови густые свёл.

— Ступай, Милица, ступай. Братец твой сам себя сгубил и нас, видать, сгубить хочет. Не разумеет он, дурной, никак, что погибель свою он в том мальчонке нашёл… Срам-то какой, тьфу!

Милица испуганно слёзы рукавом вытерла, на отца поглядела, всхлипнула.

— Не тронешь боле его, тятенька?

— Не трону. Ступай, милая.

— А братец как же? Развяжешь его? — покосилась на руки мои, с ноги на ногу переступила, концы платка теребя.

— Нет, Милица! Братец твой посидит так пока, остынет, целей будет. А то кабы ещё бед не наворотил. Вот стихнет всё, и решим, что делать с ним, непутёвым.

Ушли. Остался один на один с накрывающим меня ужасом необратимого безутешного горя. Не укрыться от гнетущей безысходности, не обмануть себя, не впасть в беспамятство, чтобы уменьшить страдания. Отчаяние и боль никогда меня не оставят. Моя душа сгорела. А то, что от меня осталось, навеки обречено на страдания. Я — никто! Нежить. Добейте меня, молю!

Приходила мать. Долго плакала, вытирала кровь, пыталась напоить, развязала онемевшие руки. Под её причитания попытался уснуть, чтобы вернуться к любимым зелёным глазам, которые смотрели без укора, упрёка, с невыносимой нежностью. Любый мой! Единственный! Ненаглядный! Сколько времени прошло, не знаю. Тошнота подкатывала кровавой пеной к самому горлу, резало глаза, пекло под веками раскалёнными углями. Умереть. Сгинуть. Но как? Звал Милицу. Она принесла еду и воду. Пыталась покормить, но я не смог и куска проглотить. Сделал несколько жадных глотков и зашёлся кашлем.

— Спасибо тебе, милая!

— Ты иди, братец, простись с ним… Отца нет, а мимо матушки я тебя проведу. Ты возвращайся только! Слыхала я, что когда сжигали Агния, волки вдруг выть стали. Вот народ и сбёг оттудова.

На подступах к пепелищу меня стало выкручивать изнутри, пустой желудок сжимался от адской боли, а от рвотных позывов уже темнело в глазах. Меня всего трясло, пот застелил глаза. Кое-как отдышавшись, я заставил себя подобраться поближе к не полностью обгоревшей хижине. Шаг, ещё шаг — я внутри. Мой взгляд приковало к обугленным человеческим останкам. Согнутые в локтях руки, запрокинутый полуобгоревший череп… Почему я так спокоен? Дыхание постепенно выровнялось, хоть и смердело вокруг страшно, аж глаза слезились, но дрожь прошла, голова прояснилась и лишь одна мысль набатом: «Это не ты!»

Не помню, сколько простоял там. Жуткая вонь усилилась.

Волчица. Отворачиваясь и стараясь не дышать, быстро затащил её на пепелище, бросил рядом с… Солнце палило нещадно, минувший ливень не оставил за собой и следа. Собрал побольше хвороста, поджёг заново от тлеющих головешек то, что осталось от хижины. Пусть всё сгорит окончательно! Ничего не останется! Я сравняю с землёй это место! Главное, там нет тебя! Это не ты!

Затем побежал к логову Луве. Волчата. Должны быть ещё живы, взрослые ведь уже. Выживут, точно выживут. Так и было. Порыкивали друг на друга, догрызали тушку какого-то зверька. Мать успела-таки научить их охотиться. Хорошо! Меня не боялись, подпускали к себе, играли. Третий где? Самый слабый и мелкий, чёрный волчонок с клоком белой шерсти посреди широкого лба. Вот тут-то и вспомнил я слова старой Йосы: «А волчонка самого квёлого бери с пятном на лбу, пригодится тебе тот волчонок-то». Взял на руки задохлика, прижал к себе. Тепло разнеслось по всему телу, и я замер, прислушиваясь к своему сердцу. Казалось, оно стучит в такт с сердцем зверя.

Мой!

Домой вернулся запоздно. Под хмурым, тяжёлым взглядом отца вместе с визжащей от восторга Милицей покормили волчонка. Утром собрал кое-какие вещи и твёрдо сказал:

— Ухожу! Буду нужен, знаете где искать. Прости, отец, не держи! Уйду всё равно! Я так решил!

Он больше меня не тронул. Смотрел угрюмо, молча. А потом обнял. Заголосила мать. Простились быстро. Всё правильно… Всё к этому шло…

Волчонка своего нёс на руках, больно слаб тот был. Дошёл до болот, остановился. «И болота теперь в твоей власти…» — ну что ж, старая… Уверенно, не боясь оступиться, шагнул я в густой белёсый туман.

========== Тропой пропащей да под песнь болот ==========

Могучий и опасный хищник с мускулистой шеей и втянутым животом гордой поступью следует впереди, то и дело оборачиваясь, надолго не выпуская меня из виду. Привычка. Непреложный закон. Я должен быть всегда в поле его зрения, на расстоянии нескольких прыжков. Мой зверь, мой защитник. Охота удалась на славу, новое копьё не подвело. Добротное железо меняют наши в соседней деревне на меха и мясо, а у нас с отцом, как у лучших охотников, самые надёжные ножи и копья, справленные угрюмым местным кузнецом.

Перебравшись жить на болота, общину не бросаю, ежели зовут — помогаю, но сам не навязываюсь. Простил ли я их? Я не простил себя, а их… Что им до моего прощения? Что мне до их никчёмных жизней? И до своей тоже? Не вернуть. Не исправить. Не забыть. Ненавижу их? Да! Но себя больше. Первое время часто ходил и до хрипоты доказывал, что убийца я, что они погубили невинного, что отомщу. И Аришу, избитую когда-то до смерти, припоминал. Никто не слушал, все делали вид, будто ничего и не было. Поглядывали пугливо да расходились по сторонам, а когда одного из них в лесу у самой топи звери загрызли, а потом ещё одного — вовсе стали бояться и болота стороной обходить.

«Что ж, волки не всегда живут в стае, да, Лютый? Умаялся, бедолага…» — Я видел, как долго он сидел в засаде, поджидая жертву, чтобы потом, бесшумно подкравшись, стремительным прыжком схватить за горло, завалить на землю и убить. Половина добытых сегодня трофеев — заслуга моего зверя и беркута, который только что взмыл в небо, тут же растворившись в нём. Птица с нами на болотах никогда не остаётся, всегда возвращается в родительский дом. А мы с Лютым в тишине и безветрии направляемся в свой. Избушка Йосы со временем превратилась в добротный, крепкий дом с хорошим подворьем. Сила есть в руках, куда ж ещё её девать? Хотя за работой от мыслей тяжких не спрятаться. Надежда на чудо давно умерла. Вместе со мною и умерла, ведь живым я себя не считаю… Я тогда всюду искал, но — ни следа, ни весточки. Тело убитого мною насильника забрала родня, отец рассказал. Так неужто я собственными руками стёр с лица земли то, что осталось от…

Не думать. Не сейчас. В нос бьёт грибной прелью, из мхов тянет сыростью. Отвлечься… Волчара, чувствуя тревогу мою, замирает. В тишине слышатся осторожное перепархивание птиц да дрожь листьев. Скоро неясный свет сменят лесные сумерки и в траве загорятся светляки. Всё хорошо, Лютый. Пойдём домой. Нас ждут.

Волчара мой тянет носом, довольно фыркает. Почуял её. Так и есть: едва заметная фигурка вдали мелькает, хрупкая, маленькая, беззащитная. Может, поэтому и хочется защищать её двум одиноким волкам — зверю и человеку. Не усидела, пошла-таки встречать. Лютый вокруг неё кружится: здоровый, мощный, шерсть чёрная лоснится, переливается. Демон лесной, как есть, опасный и свирепый, а рядом с ней — в щенка превращается. Вот лбом своим белым, меченым в круглый живот бодает. Нельзя, зашибёт ведь, выкормил на свою голову. Но она смеётся. И от этого смеха тиски, что сердце моё сжимают, слабеют, и я могу свободно дышать. Но ненадолго.

— Ясинка, зачем вышла? Сказано было — за порог не ступать!

— Боязно мне вдруг стало, Ратмир, тревожно. Время-то подходит.