ВОЛКоДАР (СИ), стр. 4

Охотился я недалеко от дома, но задержался из-за чёртового дождя. Пробираясь сквозь чащу, утопая в грязи на открытых, незащищённых густыми кронами тропах я спешил к тебе, сердцем ощущая опасность. Между нами уже давно была непонятная, пугающая, сильная связь, позволяющая чувствовать страх и боль другого. Проклятый ливень застилал глаза грозной стеной, преграждая путь. Приходилось разбивать эту ледяную преграду, с каждым шагом прорываясь сквозь мокрую черноту. Дождись!

Присутствие чужих почуял сразу же, ещё на подступах к дому. Сквозь смесь запахов сырой земли и прелых листьев распознал знакомый запах зверя и свежей крови. Луве! Спасённая когда-то тобой от моей слепой жестокости, выращенная нами, преданная, свирепая, сильная, неподвижно лежала недалеко от хижины. Что заставило её в непогоду оставить волчат и прийти сюда? Бросив рядом тушки убитых на охоте зайцев, я опустился на колени и понял, что сижу в луже пенящейся крови, уже холодной, разбавленной дождём, но не успевшей ещё впитаться в насытившуюся водой землю.

Ярость застелила разум, лишила звуков вокруг. Мир стих, я погрузился в бездонную гудящую тишину. Поднялся и стрелой влетел в избу, сбив старую щеколду, на которую закрылись изнутри.

Их было двое — глупцов, посмевших тронуть моё! Всё в той же полной, давящей на голову тишине, не слыша ни собственных криков, ни криков тех, кого, не жалея, кромсал отцовским ножом, я, провалившись в чёрную бездну, вершил свой кровавый суд. Я продолжал наносить удары, даже когда они испустили дух. До тех пор, пока сквозь кровавую липкую пелену не увидел тебя — голого, избитого, поруганного, с трудом державшегося на дрожащих ногах, с пугающими красно-бурыми засохшими подтёками на внутренней стороне бедра.

Ты сделал несколько неуверенных шагов навстречу и упал прямо в чужую горячую кровь. Словно отпрянув ото сна, я, не обращая внимание на только что убитых мною ничтожных тварей, подхватил тебя на руки. Пытаясь привести в чувства, вынес наружу под дождь, который быстро смыл с тебя чужие следы, охладил твоё измученное пылающее тело. Я шептал что-то бессвязное, убаюкивая тебя под тяжёлыми каплями, молил простить за то, что оставил одного, за то, что не успел, опять не успел… Перешагивая уже начинающие остывать трупы, аккуратно протёр тебя, обмякшего, полуживого, и уложил на широкую лавку, завернув в тёплое покрывало, старой Йосой когда-то сотканное. Напоил, уткнулся головой в твой впалый живот и беззвучно зарыдал, разрываемый отчаянием и злобой.

Твои длинные холодные пальцы в моих спутанных мокрых волосах осторожно, робко блуждали, жалели, вызывая новый прилив вины. И я молил который раз хриплым, сорванным голосом:

— Прости меня, любый мой! Не досмотрел, не успел…

— Это ты прости. Из-за меня ты живёшь в грехе, из-за меня ты убил… Убил!

Тебя затрясло, взгляд подёрнулся туманом. Страх в глазах зелёных затопил радужку, изменяя их цвет. Я взял твои руки в свои, прижал к лицу, поцеловал, согревая дыханием.

— Что теперь будет с нами? Их станут искать… Они придут.

— Я оттащу их на болото, как только стихнет дождь. Мало ли как они сгинули … И сами уйдём. Потом. Ты отдохни только, отлежись — и сразу пойдём.

— Зачем я тебе? Такой… Грязный. Порченный. Я твой грех. Брось меня, и Боги смилуются над тобой. Иди к своим! От меня только несчастья одни, сам видишь…

— Ты забыл, глупый, что мне самой судьбой подарен и что никто мне боле не нужен на этом свете?

Смотрел на тебя, бледного, избитого, и не мог сдержать стонов. Выть хотелось…

— Прошу, убери их. Мне страшно, — прошептал ты, пытаясь спрятаться за моей грудью.

— Они никогда больше не причинят тебе зла. И они сами пришли сюда за своей смертью, их никто не звал, — сказал я, оборачиваясь на непрошенных жутких гостей, соображая, как поскорее от них избавиться. — Я оставлю тебя ненадолго. Постарайся поспать. Когда проснёшься, этот кошмар закончится, обещаю. Я разберусь с ними и вернусь за тобой. Не поднимайся, береги силы.

С этими словами я встал и поволок трупы на улицу. У двери обернулся и посмотрел в любимые глаза. Предчувствие беды не отпускало. «Довольно уже!» — твёрдо сказал я себе и вышел под затихающий дождь.

До рассвета ещё оставалось время. Убедившись, что сразу двоих тащить невозможно, я оставил одного недалеко от мёртвой волчицы и быстро удалился со своей страшной ношей в лесную глушь. Идти к болотам я передумал. Слишком долго. Решил оттащить их подальше в лес и бросить там. Дикие звери быстро сделают своё дело. Их не найдут. Не должны.

Предрассветную тишину изредка нарушали дикие звуки, которые тут же подхватывались и повторялись эхом лесных оврагов, в один из которых я и бросил остывшее тело. Осознание, что я убил, приходило медленно, но неизбежно. Я гнал от себя тяжёлые мысли, они мешали, делали слабым, а мне нельзя сомневаться, только не сейчас… Всматриваясь в густые заросли на дне оврага, проглотившего в своё нутро мою жуткую тайну, я попятился и, запретив себе думать, сожалеть о содеянном, поспешил обратно. Солнце вставало, но я впервые не радовался рассвету. Я боялся нового дня…

Я заметил тебя, сидящего на коленях с мёртвой волчицей на руках, ещё издалека. Не послушал меня, вышел наружу, глупый… «Уйти! Как можно скорее увести тебя подальше отсюда», — подумал я перед тем, как услышал приближающиеся голоса людей. Я рванул было к тебе, но резко оказался схвачен сзади сильными крепкими руками. Обернулся. Ухнул от неожиданности. Отец?.. И тут же получил увесистый удар по голове, а затем и под рёбра. С силой сжав здоровенной мозолистой ладонью мой рот, он потащил меня, оглушённого, в сторону от хижины, но, заметив кого-то, ещё раз отвесил мне тумака, бросил, придавив своим немалым весом, не разжимая рук и пресекая все попытки вырваться.

Там было несколько мужиков и две бабы, которые тут же истошно завыли, запричитали, увидев мертвеца. «Надо было тащить двух», — эхом пролетела в голове мысль, и животный страх липким мерзким холодом прошёлся по всему телу. Отец ещё раз пригвоздил своим кулаком в самую землю, лишая меня возможности что-либо видеть. Грязь залепила глаза и ноздри, нечем было дышать. Да и не хотелось дышать, когда послышалось:

— Сжечь! Сжечь колдуна, убивца! Нежить проклятущую!

«Огненный мой, рдяный», — пронеслось в голове. И почудился смех твой чистый и глаз зелень, да волос красных шёлк. Тебя такого? В огонь?..

— Сучий выродок!

— Ведьмин выкормыш!

— Вяжи его, порчевого, да в избу тащи… Сыро, не собрать хвороста. В избе и сожжём!.. Ветошь ищите…

Огонь. Наш лесной народ считал его священным и поклонялся ему, как Солнцу и Жизни… Первостихия, способная сохранить эту жизнь и её же уничтожить. Задыхаясь и трепыхаясь под тяжестью чужого тела, я чувствовал, как силы и разум оставляют меня. Мне слышался голос старой Йосы: «Солнце-Младенец, Бог Коляда! Солнце-отрок, Бог Ярила! Солнце-муж, Бог Купала! Солнце-старец, Бог Световит! Встаньте предо мной…»

— Души ведьмака! Плохо горит. Не возьмётся опосля дождя-то…

— Поджигай!.. Сгребай всё в огонь! Давай, не медли!

Едкий дым проник в меня. Силы уходили, я боль его чувствовал, страх. А голос вдалеке всё твердил и твердил: «Батюшка, Яр-Огонь-Сварожич! Ты всем огням-Огонь! Ты и кроток и буен. Ты и жесток и милосерд! Сожги-спали ты с нас все скорби… Яр-Огонь, Батюшка! Распери крыла — во стол зола! Во сто крат добро, обожги перо! По долу огня войди в него сила ярная!»

— Горит, горит!

— Хорошо схватилось, эвон как! А говорил — не возьмётся. Знать, тому и быть!

— Чуете? Волки!..

И на краю уплывающего сознания отчётливо услышал вой волков. Совсем как в том видении, что приходило ко мне в день имянаречения…

Сознание возвращалось болезненными толчками. Это сон. Всего лишь страшный, нелепый сон. Сейчас сгребу в охапку счастье своё разморённое, тёплое, в волосы рыжие носом уткнусь, а после любить буду долго, до стонов сладких, до робкого, стыдливого: «А-а-ах! Не надо!». Но ни обнять, ни дотронуться. Руки связаны за спиной, боль глухая била по голове, глаза резало, глаза… открыть страшно. Не хочу! Нет!!! Но пришлось. Отец ушат воды холодной на меня выплеснул. И я закричал, как полоумный, выкрутил руки до треска в костях, пытаясь освободиться, поджал ноги и, оказавшись на коленях, задрал голову.