ВОЛКоДАР (СИ), стр. 3

Уходя на охоту, я места себе не находил, боялся, переживал. Как ты? Сыт ли? В безопасности ли? У Луве появились волчата, и она не могла теперь защищать тебя от непрошеных гостей, опасность от которых исходила всё чаще и чаще. Всему виной твоя красота. Ты не любил показываться на людях, и я запрещал, но молва о луноликом, красноволосом, похожем на девицу парне давно ходила по общине и даже за её пределами. Жёны мужей срамили за их похотливые взгляды, отроков били за развратные помыслы, за то, как одурманенные тобой, чудом зеленоглазым, позабыли они про запреты и страхи, за самый смертельно караемый грех. Винили во всём тебя, считали дитём порока и колдуном. Когда ты был поменьше, терпел побои и оскорбления вместе с матерью. Когда подрос, у тебя появились защитники: старая Йоса, спасённый в первую нашу встречу волчонок, выросший в свирепую и преданную Луве, и я, готовый убить любого, кто приблизится хоть на шаг. Так и жил я, пряча тебя, оберегая и борясь с самим собой, подавляя собственные греховные мысли. А терпеть было всё труднее и труднее, ты день ото дня всё красивее и желаннее становился на мою погибель. Да и на свою тоже.

Первый раз это случилось на реке, где мы любили рыбачить. Я ушёл тогда пораньше, опасаясь очередного родительского гнева, а ты остался один. Место тихое, и, как нам казалось, безопасное.

Они напали на тебя в наступивших сумерках, обезумевшие от похоти чужие мужья. Избили и… неизвестно, что бы сотворили дальше, не подоспей к тебе на помощь Луве, непонятно как почуявшая опасность. Я и нашёл тебя на следующий день именно у её логова. Побитый, перепуганный человек обрёл пристанище у дикого зверя, спасаясь от себе подобных.

…Слушаю сбивчивый рассказ, с ума схожу от ярости. Осматриваю ссадины и царапины на твоём теле, успокаиваю, как могу, и обещаю:

— Мы уйдём с тобой, вот увидишь. Уйдём далеко в лес, где нас никто не достанет.

…Волосы твои огненным шёлком сквозь пальцы текут, вызывая волну жаркую по напряжённому телу…

— Нам не выжить одним в лесу, ты же знаешь.

…Пальцы твои длинные цепляются за рубаху, к себе притягивая, защиты прося… Прости, не усмотрел. Прости. Прости…

— Выживем, ещё как выживем. Луве с собой возьмём. А хочешь, Йосу разыщем? Она нас к своим отведёт, знахаркам да колдунам.

…Губы твои алые близко-близко, и дыхание опаляющее, дурманящее. Его хочется в себя вобрать, выпить по капле, отравиться им, насытиться навсегда…

— И ты бросишь своих? Отец женить тебя хочет…

…Глаза твои зелёные в самую душу смотрят, воли лишают. Прекрати эту пытку, не могу я так больше, не выдержу…

— Не нужен никто мне, только ты один, только ты… ты… ты…

…Поцелуй твой первый, неумелый, робкий, быстрый. Страшно! В груди бьëтся громко, оглушительно громко, на весь лес колотит, гремит, тишину разрушая… Моё сердце. Твоё сердце. Я ладонью твоё накрываю, а ты — моё. Тише не стало, стало горячо…

— Если бы они дошли до конца, я бы убил себя.

…Выдох твой рваный в самые губы, полустон-полувсхлип. Дрожат ресницы длинные, дрожат ободранные грязные руки на моих плечах. Убью! Найду и убью. Никто не сможет… никогда… мой…

— Где они тебя трогали, покажи?

Яркий румянец заливает красивое родное лицо. Тебе стыдно. Ты не должен стыдиться. Ты ни в чём не виноват… Они почти покойники. Считай, их уже нет. Есть только мы. Хватаю на руки и несу в сторону берега. Я сильнее и крепче, шире в плечах, а ты лёгкий и звонкий, ладный, словно точёный. Заношу в бурлящую реку. Снова требую, не унимаюсь. Злость мою не сдержать. Ревность чёрную не спрятать.

— Покажи где! Здесь? Или здесь? А так… так трогали?

Смываю ладонями чужие следы на гладкой коже, целую раны, шепчу исступлённо:

— Любый мой! Богами подаренный! Дар мой! Мой! — И вдруг чувствую, как ты замер, дышать перестал. Я напугал тебя? Нет, тут другое… что-то ещё.

— Повтори, как ты меня назвал?

— Любый? — пытаюсь поймать губами твои губы, но ты отстраняешься, головой машешь.

Нет? Не то? Что ты хочешь, не понимаю… Как же я назвал тебя? Дар?

И вспыхивает огонь в твоих глазах, и тебя как подменили: целуешь сам, жадно, горячо, сладко и просишь, как в бреду:

— Ещё, ещё назови так… назови…

Да я всю жизнь тебя называть так буду, если желаешь, только целуй, ещё целуй!

— Дар! Мой дар! Мой!

Одежды сброшены, тела нагие, жаркие, смелые. Руки жадные, ненасытные, гладят, исследуют, изучают, присваивают.

— Любишь? Правда любишь меня? Но ведь это грех…

— Пусть!

— Нам нельзя… Не дадут, разлучат, погубят.

— Ты мой, никому не отдам, пусть только сунутся…

В поцелуях больше нет робости, впиваемся укусами, задыхаемся одним желанием на двоих, стоны глотая.

Мало!

Прижимаемся теснее, крепче, так, чтобы плоть к плоти. Соединить их, пылающие, ноющие, жаждущие… чего? Рук? Губ? Или?.. Мы понятия не имеем, что нужно делать, но нет ни стыда, ни запретов, ни страхов. Познаëм друг друга, ласкаем до изнеможения, пробуем на вкус, изливаясь раз за разом, и не можем насытиться.

Мало!

Дугой выгибаешься под моими пальцами, то отстраняешься, то насаживаешься сам. А в глазах затуманенных столько чистой невинности и кричащей похоти, столько желания и боли… Боль? Я не хочу тебе делать больно. Но и остановиться не смогу . Уже не смогу…

Мало!

Искусанные до крови губы, хриплые стоны, сильные толчки. Узко, горячо! Люблю! Обладаю! С макушки до пят весь мой! Кричи, двигайся вместе со мной, пропадай, умирай, после тебя воскрешу, заласкаю всего, вылижу. А сейчас раздели со мной это неистовство, чувствуй меня, люби… Люби до боли, до красных всполохов под веками, гори вместе со мной! Мой огневой, пылающий, рдяный! Моя погибель! Моя жизнь! Мой ДАР!

Постепенно возвращаются звуки, образы. Вот река, вот мы, обессиленные, не осознавшие ещё до конца то, что сделали. Осматриваю тебя взглядом, тревожным и жадным, замечаю кровь там… Сердце заходится, сделал всё-таки больно, навредил. Опускаюсь на колени, раздвигаю половинки, начинаю вылизывать, как зверь своего детёныша, держу тебя, вырывающегося, крепко и властно. Ранка маленькая, едва заметная, скоро пройдёт, потерпи, прости меня. Поднимаюсь медленно, продолжая лизать, целовать вдоль спины, вдыхать твой запах, и не могу оторваться, точно голодный хищник от долгожданной добычи своей. Прикусываю кожу на загривке, рычу, подчиняясь каким-то древним инстинктам, и вдруг слышу:

— Мой ВОЛК!

Вот, значит, как… Волком назвал меня. Позвал по имени, которым старый волхв меня нарёк. Которое только мне да суженой моей знать положено. Только не будет никакой суженой. Ты и есть тот, кто мне предназначен.

— Скажешь имя своё, которым тебя нарекли? — и замираю, ответа дожидаясь, а сердце так и бьётся, рвётся на части в груди.

— Так ты меня им сегодня столько раз уже называл. Дар я, твой Дар… А ты… Волк.

— Откуда? Как?.. Ты понимаешь, что это значит?

Ты понимал…

Я верил…

И настало наше время, когда всё казалось правильным. Принадлежность друг другу не вызывала сомнений, сожалений и страхов. Мы срастались телами и душами, неделимые, ненасытные, жадные. Позабыв про запреты и родительский гнев, я почти не бывал дома. Оставлял позади себя плачущую мать, твердившую о страшном грехе, и убегал знакомой тропкой к покосившейся хижине, где ты ждал меня, мой любимый, мой Дар. Это был наш придуманный мир для двоих. Наш рай. Наша сказка. Морок…

Но всякий туман рассеивается. Мы каждой бессонной ночью ждали конца. Любили как в последний раз и боялись сказать вслух о страхе, что невидимыми ручищами сжимал горло и шептал: «Скоро!».

Я чувствовал…

Ты знал…

Той ночью был дождь. С грозой, сильным ветром, ненасытный, тяжёлый, он разрушал, заставляя всё на земле сначала сопротивляться ему, а после — покориться. Невидимые и неслышимые силы самой глубинной сущности, объединившей когда-то всё на свете, пытались привести к покою и смирению. Но я чувствовал лишь тревогу и приближающуюся беду.