ВОЛКоДАР (СИ), стр. 2

Занеся в дом, мы уложили её прямо на пол, подстелив старую холщевицу, бережно протёрли раны и напоили водой.

— Надо идти за Йосой, только она сможет помочь. В этот раз худо дело, — прошептал ты, с тревогой глядя на засыпающую мать. — Ты должен остаться с ней, Ратмир.

— Нет, одного я тебя в болота не пущу, не надейся. Она спит. Мы пойдём вместе к Йосе. Успеем до того, как солнце сядет.

И мы быстро отправились в путь, в самую непроходимую и жуткую часть леса, где даже мало-мальски торных тропинок почти нет, зато полно гниющего валежника да трясин с вадьями и чарусами. Для незнающего человека это места погибельные, но и нам, ходившим здесь не раз, глядеть нужно в оба. По болоту бродил туман, прикасаясь к нашим горячим лицам липкими и влажными невидимыми лапами, а из-под самой земли раздавались протяжные низкие звуки. Но не звуки пугали нас и не рваные клочья густого тумана. Хоть и показывала нам старая Йоса тайные тропы к своей избушке, оступиться и попасть на обманчивую почву, едва прикрывающую воду открытой полыньи, дело нехитрое. Вадья не пожалеет, засосёт в свою бездну и не будет спасения. А чаруса и того страшнее: ровная, гладкая, цветущая, проклятая луговина так и манит к себе. Я навсегда запомнил, как учила нас мудрая Йоса: «Здесь вокруг смерть. Она притаилась, разлившись повсюду, ждёт вас, жаждет ваших ошибок. Вам нечего бояться, пока вы со мной, здесь она в моей власти… Но без меня осторожными будьте. Запоминайте каждый шаг, ибо оступитесь — и не станет вас в безмолвной тиши, и могила ваша на веки останется никому не известною».

И мы запоминали, ибо не было для нас занятий веселее этих походов к старой ведьме, которая учила нас слушать лес, понимать животных, собирать травы и даже врачевать. Последнее у меня совсем не выходило, а вот ты от рождения талант имел. Да ты во всём был лучше меня, только в силе проигрывал. Потому и старался я быть всегда рядом. Потребность оберегать тебя вросла в меня корнями невидимыми, как и желание постоянно смотреть на тебя, чувствовать, и кое-что ещё… непонятное, запретное. Что-то, чему не было названия, но что сладкой болью отзывалось каждый раз в низу живота и в самом сердце; что росло и крепло с каждым годом, с каждым прожитым вместе днём. Иногда невыносимо становилось рядом с тобой, чудом моим огненным! Любоваться, хотеть и сдерживать себя от этих желаний странных, греховных мочи не было… Но без тебя и вовсе не жизнь — это я давно понял… А как только понял, пришёл и страх. Мать бранила да плакала, умоляла не ходить к «порчевым», не позорить род. Отец бил, грозился женить по осени, дабы дурь мою выбить. Люди косились, пересмеивались. А я бежал без оглядки знакомой тропкой в лес, чтобы пропасть в глазах зелёных, чтобы насмотреться, наслушаться, надышаться…

Вот и сейчас, по кочкам запримеченным пробираясь, глаз с тебя не спускал. Смотрел, как волосы длинные по плечам разметал, как губы кусал пухлые, как хмурился, слёзы сдерживая, и тревогу твою себе забрать хотел. Обнять бы, согреть, да нельзя, не время. Не время… И предчувствие, как назло, не отпускало: быть худу. А как дошли мы до заветного места, так и совсем уж ясно стало: не обманула чуйка-то меня.

Старая Йоса с узелком за спиной, привязанным за длинную палку, ждала нас, перебирая сморщенными губами, шепча свои чудные молитвы, ей одной лишь ведомые.

— Как ты узнала, бабушка, как почуяла-то? Сама навстречу вышла?! Ну пойдём, родимая, только на тебя одну уповаем, помоги нам!.. — запричитал ты, подбежав к старухе, с надеждой заглянув в её выцветшие глаза.

Но Йоса осталась на месте, лишь головой седой покачала.

— Аришу я уже не спасу. Ты ещё примешь последний вздох её, если назад поспешишь, а я ухожу. Силы мне пополнить надо в последний раз. Слаба я стала, боюсь и к тебе не поспеть…

— Куда поспеть? К кому поспеть, Йоса? Вот он же я! Помоги нам, молю тебя, помоги, не бросай! — ты её тормошил, ты не мог поверить, что вернёшься без помощи. Слёзы душили, но ты сдержался, из последних сил терпел, бедный мой.

— Поздно уже, не выжить ей. Погасла лучина её, — безучастным глухим голосом проговорила ведьма. — И тебе не избежать погибели. Я не смогу помешать — силы не те… не те силы… только поспеть бы мне… Надо идти.

— Что ты буровишь, старая? Бредишь, что ли? — не вытерпел я. — Идём, идём с нами! Посмотри, солнце скоро сядет. Как мы одни пойдём по болотам? Смерти нашей хочешь? — схитрить попытался, лишь бы пошла полоумная.

Йоса посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. И от смеха её стало жутко. Страх колючей ледяной лапой схватил за горло, аж дышать стало тяжко. А под взглядом её прищуренным и пошевелиться невмочь, ноги к земле приросли.

— Смерти, говоришь? Так ты и есть смерть, милый! И болота отныне в твоей власти. Прощай! Свидимся, когда праху моему поклониться придёшь. А волчонка самого квёлого бери с пятном на лбу, пригодится тебе тот волчонок-то…

И снова смех, безумный, хриплый. Совсем с ума сошла, видать, старая. Развернулась и пошла быстро, резво, в зарослях высоких пропадая. Мы и опомниться не успели, как её и след простыл.

Окончательно осознав, что помощи никакой не будет, ты упал на колени и, обхватив огненную голову руками, медленно раскачивался из стороны в сторону, пытаясь сдержать стон. Слёз не будет, я это знал, плакать ты себе запретил ещё в детстве. Ты смог сдержать рыдания, только что умоляя обезумевшую старуху, сдержал их и сейчас. Осторожно опустившись рядом, я крепко обнял тебя и попал губами в нежную шею, в место, где билась беззащитная венка, замер на миг и поцеловал, а потом ещё и ещё, медленно двигаясь к лицу, и наткнулся на широко распахнутый удивлённый взгляд.

— Ты чего это, Ратмир?

— Ничего, Агний. Поднимайся давай, возвращаться пора, чего уж…

Я никогда прежде так не делал… Но, почувствовав под губами вкус твоей кожи, всем нутром ощутил, что захочу теперь большего. Захочу, а остановиться не смогу. Это и пугало, и будоражило одновременно…

Нужно было спешить, темень наступала безжалостно, а впереди опять болота. Что там говорила карга старая, они теперь мои? Но размышлять над её бреднями времени не было, особенно, когда ты оступился, соскользнул с кочки и бухнулся в чёрную воду. В момент, когда раздвигалась под тобой бездна и страх разливался под кожей, я почему-то твёрдо знал, что не позволю сомкнуться этой черноте над рыжей твоей головой. Просто знал и всё. Руки наши сцепились в крепкий замок. Глаза в глаза. «Не бойся». И одними губами: «Давай!».

«Нет! Ты не засосёшь его в своё гнилое нутро, не превратишь в часть этой вечной грязи! Слушай внимательно: он мой!»

Ты продвинулся ко мне, резко оттолкнулся ногами, бросая себя вперёд, и бездна тебя вернула. Она подчинилась. Сдалась. Может, не такой уж и бред городила старая Йоса, подумал я, прижимая к себе твоё грязное дрожащее тело. Мы отдышались, молча кивнули друг другу и продолжили путь. И именно с этой минуты осознание «мой» навсегда поселилось в голове. Этот случай придал уверенности, помог справиться со страхами и почувствовать себя по-настоящему важным. Для тебя важным. Для тебя сильным. Для тебя одного.

Дальше шли легко. Обмылись в холодном ручье перед самым домом — нам не привыкать. Я всё смотрел на тебя, ведь ты дрожал не от холода, ты боялся увидеть мать, всё понимая и принимая неизбежное. Увидел. Успел. Принял её последний вздох, как и пророчила Йоса. Ненавижу старую! Отняла надежду, отобрала последнее драгоценное время, которое ты мог бы провести с умирающей матерью, а не на болотах, со смертью играя, наговорила страшного, непонятного и… исчезла, бросила нас.

Мы сожгли Аришу на закате следующего дня, чтобы душа её смогла увидеть свет уходящего солнца и понять, куда ей держать путь. Недалеко в лесу соорудили домовину на высоком столбе, следуя нашим обычаям, и поместили туда её кости и пепел. Два дня ты просидел там, отказываясь от еды и даже питья, пока я силой не утащил тебя домой. Быть с тобой постоянно я не мог, работа в деревне кипела, отец свирепел.