Бирюльки (СИ), стр. 3

Взял метелку, собрал пыль для начала — тятенька всегда учил, что начинать с верхов надо, а веником смел пыль и крошки, вымел из горницы в сенцы, а оттуда на крыльцо. По-хорошему-то надо было дочек к этому припарить, но не стал в первый день, пущай играют, потом, как подружатся, помощницами станут. Собрал постелю, указал девкам на их постели на лавках, чего-чего, но это уж и сами смогут, не малые дитяти. Те фыркнули тихонько, но убрали за собой, а опосля сели на лавках и глазами аспидными засверкали, за ним наблюдая. Закончил в доме, выскочил во двор.

Коров напоил, подоил, хлев вычистил. В свинарнике — фух, духмень стоял, хоть топор вешай, вот тебе и воевода, свой двор загноил почти — Мир раскрыл двери нараспашку, выгреб лопатой вонючее, в несколько слоев уж уложенное, там уж жирные жуки-навозники завелись, тускло высвечивали бирюзовыми спинками — еле завтрак в себе удержал. Напоил и накормил свиней, глянул на одну — ба, поросая свиноматка с поросятами со всеми в одном загоне — непорядок, чай, но выгнать-то одному несподручно.

Кликнул девок, те пришли неохотно, взяли хворостины в руки и усмехнулись недобро молча. Свиноматку Мир сам перегнал, а за ней поросята сами, подвизгивая, поскакали, а Милодора ахнула вдруг и стегнула одного, тот взвизгнул громче и побежал стремглав по двору, круги наворачивая. А за ним и второй, Никодорой стегнутый — вот дурные девки достались-то! А калитка во дворе настежь открыта — ах, вот почему обе так смотрели, поросенок первый выскочил и предсмертный визг издал под копытами дружинника.

На визг и шум Лучезар вышел, сверкнул уж своими очами — ох, до чего они у него жуткие, Мир охолонул весь.

— Что такое?

— Батенька, — защебетала весело Милодора, — Тятя Тихомир выпустил поросят, а один из двора выскочил, помер уже.

Тот покривился весь, будто уксусу нюхнул, а Мир вздохнул и промолчал, не с руки на девок указывать. Потом уж поучит тихонечко, что не напрашивался в тятеньки, не сбирается мучать их.

Отправил девок от греха подальше в курятник: пусть сор на полу выметут, яйца сберут в решето, уж с этим-то справятся, коли стегать цыплят не станут, дурные.

Побежал обратно в горницы: обед скоронько, пора уж кашеварить. Моркву чистил и думал думу тяжкую, выпуская спиральку тонкую, как учено было. Пшено мочил — вздыхал. Солонину крошил — губы кусал, эх, как привыкнуть-то?

Сбегал на огород — ахнул, до чего ж запущено-то, сор-трава вперемешку с луком растет высоко, редису да морквы так вовсе не видно и зачахло все, пожелтело — поливали плохо, нерадивые.

Нарвал луку, вернулся в горницы, накрошил все в похлебку, поставил ухватом горшки в печь. Хлеб затеять — а закваска где ж? Пришлось до соседушки сгонять, чай, ноги свои, не купленные. Поставил опару и пошел звать девок на огород сор-траву выбирать.

Ох, ленивые! Ахали, охали, за бока хватались — ломит, мол. Чего ломит-то? Мир в их года в одного весь огород обихаживал. Промолчал, воды заносил — поливать-то надо. Солнышко красное поднялось ввысь, зажгло нещадно, но Мир терпел. Взял тяпку, роздал тяпки девкам — за репу пора приниматься, окучивать. Доокучили! И ряда не прошли, как Никодора тяпкой по ноге себе грохнула — невзначай али специально, разберешь ли? Промыл ранку, засыпал сахаром, привязал тряпицей.

Махнул рукой, идите, мол, сам доокучиваю.

Через часок заломило самому бока, ох, но половину осилил, небольшой огород-то, вторую половину после обеда уж доделает.

Зашел в сенцы, набрал ковш воды, выпил — ох, попустило слегка.

Зашел в горницы, а те сидят надутые, а Лучезар сверкает грозно глазищами — Мир заметался своими испуганно, случилось чего?

— Ты почему Никодору тяпкой ударил? Что тебе сирота сделала?

— Я не… — Мир замотал головой: он ударил?!

— На первой раз прощу, Тихомир, но на следующий, — Лучезар вынул плеть из-за пояса, погрозил ею, — Самого поучу, понял? Сбирай на стол, трапезничать пора.

Вытащил похлебку из печи, выставил горшок на стол, роздал всем чистые плошки, ложки, слазал в погреб, достал квасу, разлил по кружкам, хлеб ломтями развалил, на блюдо выложил, с огороду принесенный редис у хлеба красиво выложил.

Ели молча, но с аппетитом, ложки мелькали споро — вкусно вышло, Мира дед в свое время за печево да варево нахваливал. Лучезар подобрел, отошел, улыбнулся криво одним углом рта — похоже, не часто улыбался воевода, лицо не приучено.

— Ну пошли на задний двор. Учить буду, — сказал, — А вы, девки, со стола приберите да живо мне!

Чему учить-то? Мир почесал голову и пошел за мужем, а там ахнул: на пустырике расчищенном стояло странное пугало из соломы да мешковины сделанное, на деревянных колесиках стоящее — для чего это? Поля тут нет, кого пугать?

— Бери, чего уставился? — Лучезар бросил деревянный меч, мальцы такими играются. Мир и взял, взглянул удивленно, а Лучезар пояснил, — Муж воеводы ратному делу обучен должон. Даже девки мои с сызмальства к мечу приучены. Рази чучело в живот.

Мир размахнулся и ударил послушно плашмя чучело по животу, Лучезар хмыкнул:

— От такого удара несваренье случится только. Бить надо прямо и кулак держи вот как, — подошел и переложил персты как надо, сжал своей дланью поверх, Мир зажучился, вобрал голову в плечи.

Заставил драть чучело долго, Мир употел весь, устал, а ему ж еще огород окучивать надо, ужин варить, скотину обихаживать, приданое разбирать. К концу Лучезар помотал головой:

— Нерадивый ты, плохо учишься. Иди в дом.

Мир побрел, глотая слезы — вовсе и не нерадивый, просто ратному делу не обученный, в его доме такого сроду не водилось, даже батенька вряд ли смог бы чучело сразить верно.

Пошел на огород вместе горниц доокучивать, кучил и плакал тихонько, жалко себя стало. Как к такому неласковому аспиду привыкать-то? Весь слезами изойдет пока привыкнет.

Набрал репы, морквы да лука, вымыл в ушате, побрел тихонько в горницы.

Дома позволяли после обеда соснуть, а тут вряд ли дадут. Мир накрошил все, замочил в воде ключевой, пошел узелки свои разбирать, а над ними потихоньку оттаял, забылся. Разложил свои портки с рубахами, мотанки на ноги, картузик лаковый, а лапотки с полсапожками в сенцы вынес. А опосля подсел к самому сладкому, заветному: вынул вымоленное у тятеньки с батенькой: резцы токарные, болванчики, шкурки, точилку, собственноручно сделанную, в запечье снес от греха подальше — кто их знает, этих девок да Лучезара.

Хлеб замесил, оставил подниматься. Разобрал девкино добро — ой, прореха на прорехе, справить одежку новую надо.

— Девки пообносились, купить бы им чего, — сказал тихо, не глядя на сурового мужа, тот кивнул, купим, мол, а девки приободрились, засияли глазищами.

Посадил кажную за штопанье, пока не купили, носить-то чего надо, а не щеголять в дырчатом на позор двору. Штопали хмуро, шмыгали носами, такими же, как у бати, хищными, острыми. Подошел к Никодоре, по тряпице на ноге отличив ее, показал как поверх штопки красивый цветочек выложить — ахнула, зашептала Милодоре, заулыбалась наконец — угодил ей новый тятя.

Собрал белье с постелей, взял катку, мыльного корня, пошел к реке стирать. Один пошел, девки уж пусть штопают, а то не ровен час, в реку грохнутся, а на него снова перстом укажут, скаженные.

Только пришел, вымотанный, мокрый от пота, так и хлеб пора ставить. Булки скрутил, дал подышать полчасика, а сам похлебку из копченых утиных шей да мяса поставил на печь, пусть томится пока, пока крошил, булки поднялись, посадил булки ровнехонько в ряд и всунул в печь.

Под тяжелым взором мужа привычное делалось туго, с дрожью в перстах, Мир тосковал душой, сжимался телом, но работал споро — чай, тот проверяет пока, опосля, может, перестанет пялиться.

Поставил похлебку и полетел в запечье, счастливый наконец — можно теперь делом любимым заняться.

Положил на колени досочку, выстелил досочку холстинкой, погладил болванчики, взял один в руки и улыбнулся широко — не так страшно жить в мужнем доме с бирюльками-то.