Мой хаос (СИ), стр. 15

Сердце нехорошо защемило от тоски и стыда. Оля. Вот кому досталось ни за что, ни про что. В тот вечер Макс как осатанелый влетел к ней в квартиру, не раздеваясь, прижал к стене и задрал на девушке короткое домашнее платье. Это даже сексом назвать было нельзя, скорее, случка зверей в предсмертной конвульсии. Матвеева не любила грубости, Савельев даже в постели всегда был спокоен, и то, что случилось тогда в прихожей, иначе как помешательством назвать было нельзя.

Оля все же удивительная девушка: не оттолкнула, подмахнула, затем молча ушла в ванную, предоставив сползшему по стене парню возможность хоть для вида принять человеческое обличие. Правда, в тот вечер разговаривать девушка с Максом отказалась и постелила ему на диване, но утром Савельев проснулся от того, что Оля гладила его по волосам. Вот тогда она и спросила, что случилось?

А что Макс мог ответить? «Знаешь, дорогая, я вчера мужика поцеловал, да ты его знаешь, Женя Мештер, помнишь? Немецкий у нас ведет. Так вот да, я его поцеловал. И нет, не случайно, я сам этого хотел. Но это же ничего не значит, да? А трахнул я тебя вчера, чтобы доказать себе, что мне женщины нравятся. Но это же не страшно?»

Бóльшим моральным уродом Макс себя прежде не чувствовал никогда. Собрав апельсины, он сложил в багажник оставшиеся пакеты и сел назад в машину, откидываясь на сидение. Эти дни он старался вести себя так, будто ничего не случилось, с чрезмерным энтузиазмом хватался за все плетневские идеи, сам вызвался отвезти девчонок на квартиру к Оле, где было решено отмечать Новый Год. И вообще, погрузился с головой в заботы, чтобы как можно меньше думать. Но куда от себя сбежишь?

После первого осознания случившегося и откровенного приступа паники Макс даже допустил трусливую мысль, что во всем виноват Мештер. Но от этого ощущение собственной ущербности стало еще острее. Женя в одной квартире то ночевать с ним не остался, какой с него спрос? Очень логично получается: Макс поцеловал Женю, но виноват Женя, потому что он гей. Здравствуйте, меня зовут Максим Савельев, и я дегенерат. Я обидел хорошего парня, сам же его поцеловал, а теперь обвиняю. Можно мне чашку кофе с ложкой стрихнина?

Пожалуй, теперь можно не сомневаться, что Мештер записал Савельева в неуравновешенные психопаты. Или в подонки, каких поискать. И Макс себя чувствовал примерно посередине между этими двумя понятиями. Все его противоречивые чувства в отношении Жени, раздражение, которое тот сразу стал вызывать, восторг от его голоса в баре, необъяснимое тепло от улыбки — все в одночасье материализовалось в единственное короткое соприкосновение губ и немую оторопь. А что дальше? Это значит что? Влюбился?

Звук открываемого багажника вывел Макса из ступора. Парни теснили пакеты с продуктами, упихивая между ними бутылки Jack Daniels и коробку с двенадцатью бутылками брюта.

— Слушай, ну куда нам столько шампуня? — Нальчиков заполз на заднее сидение и подышал на замерзшие руки. — Девкам же вина еще взяли, они столько не выпьют.

— Ты не забывай, что нам тусить предстоит три дня, улетит все разом, я отвечаю, — Плетнев уселся на пассажирское сиденье рядом с Максом. — А нам на завтра еще Ягер с апельсинами.

— Пиво надо было брать, а не Ягер, похмелье никто не отменял, — Борзых захлопнул багажник и присоединился к Нальчикову. Плетнев в ответ только языком цокнул.

— Обижаешь, мужик, пиво уже давно в ящике на балконе стоит, мы с Максом вчера купили.

Под бодрый гул голосов форд Макса выехал со стоянки Ашана и пополз в сторону центра, к дому Ольги. В разговоре Савельев почти не участвовал, на протяжении всего пути лишь пару раз вставив короткий комментарий.

К десяти вечера все было готово: девочки в своих кулинарных талантах превзошли себя, стол в гостиной ломился от блюд, парни провожали старый год вискарем, девушки еще во время готовки открыли себе бутылку шампанского.

Макс, сидя на диване со стаканом, скользил пальцем по экрану телефона, отправляя поздравлялки родным и знакомым, пока связь не сошла с ума от всеобщего новогоднего экстаза. В комнате приятно пахло лесом от живой ёлки, стоявшей в углу. Прежде Савельев скептически относился к тому, чтобы наряжать в доме живое дерево, но Оля очень просила купить именно живую ёлку, так что спорить Макс не стал.

Так, родителям звонить надо после боя курантов, дядям и тетям позвонил еще утром, этим написал, этим написал, этот сам звонил, вроде все. Палец задержался над экраном напротив зелёного значка вотсаппа.

Женя еще вчера должен был улететь в Берлин, есть ли смысл ему писать? Про звонить и речи не идёт. И вообще, а оно ему надо? Мештер вряд ли ждет от Савельева поздравлений, и сомнительно, чтобы они ему были приятны. Так что, значит, не писать?

Макс еще некоторое время гипнотизировал телефон, то набирая текст, то стирая, в итоге отшвырнул его от себя и залпом осушил стакан у себя в руке. Пошло все в баню, Новый Год на носу.

К бою курантов вся толпа собралась за столом, обменялась подарками и уже не один раз проводила старый год. Бумажки с желаниями все слопали с фанатичной верой в свое счастливое будущее и наступившее первое января встретили громкими криками «ура» и бенгальскими огнями. Плетнев выволок из коридора ящик с фейерверком и объявил общую мобилизацию с выходом во двор.

Макс допил свой виски и поставил стакан на стол, когда со спины его аккуратно обняли руки Оли. Он обернулся и чмокнул девушку в нос.

— С Новым Годом, Олик.

— Я тебя люблю, — девушка чуть запрокинула голову и заглянула в темные глаза Савельева.

Все внутри кричало, буквально вопило в едином порыве: «Давай! Давай, скажи, что тоже ее любишь! Ну же, скажи!» Макс уже готов был открыть рот, чтобы произнести в ответ эти три таких простых слова. И не смог. Вместо этого он лишь крепче прижал девушку к себе, проклиная внезапную неспособность соврать во имя блага.

Оля никак не отреагировала на его молчание, уже через пять минут вся толпа запускала во дворе фейерверки, девушка улыбалась и позволяла обнимать ее за талию. Все было в порядке. И уже в квартире, помогая ей снять пальто, Макс заметил две подсыхающие дорожки от слез на ее щеках.

========== Глава 11 ==========

В гараже пахло бензином, ацетоном и дорожной пылью, а приоткрытая дверь на улицу впускала морозную свежесть и звук скрипящего снега под ногами прохожих. Женя чихнул и вытер лицо рукавом, размазывая по коже машинное масло.

В Берлин он прилетел накануне вечером, тут же попав в объятия родных, которые во главе с отцом решили встретить его в аэропорту, хоть Женя и предупредил заранее, что возьмёт такси. И до поздней ночи в квартире старшего члена семьи Самсона Мештера не смолкали разговоры и лился рождественский глинтвейн, сваренный специально к приезду внука. Уставшего после перелёта Женю быстро начало клонить в сон, но он стойко держался и покинул гостеприимную квартиру дедушки и бабушки вместе с отцом, когда время уже близилось к полуночи.

Утром тридцать первого декабря Женя проснулся довольно рано, успел выпить кофе с отцом, который спешил в свою юридическую контору, и, переодевшись в спортивный костюм, отправился на пробежку в парк. У Жени была и своя квартира, в том же районе, где прежде располагался его магазин, но как-то глупо получилось бы, ездить каждый день оттуда к родным, ради которых, собственно, он и прилетел домой. Так что, к особой радости Марка Мештера, сын решил провести эти дни в квартире отца. К тому же Новый Год, в отличие от соседей-немцев, Мештеры всегда отмечали по-семейному и почти с русским размахом, по традиции, введенной всеми любимой Наташей. И Женя с удовольствием пробежал трусцой три круга по парку, предвкушая вечером семейное торжество как в детстве.

На обратном пути ему попался Ганс Шлицер, приятель еще со школьной скамьи и тоже большой любитель двухколесного транспорта. В разговоре всплыло, что у Ганса встал мотоцикл, и ему все никак не удаётся его починить, что для Жени было как сигнал на старт. Мештер пулей помчался домой, принял душ, переоделся и уже через полчаса был в гараже у приятеля. Через несколько часов вдохновенной возни с железками хозяин старого, но гордого Харлея предложил сходить за пивом и хот-догами. И Женя остался в гараже один, нисколько от этого не страдая, наоборот, занимаясь любимым, почти лечебным трудом.