Мой хаос (СИ), стр. 16

Странное дело, стоило ему сойти с трапа самолёта, как мысли, до этого более, чем депрессивные, куда-то сами собой улетучились, оставив лишь привкус жестокой реальности на языке. Видимо, родная земля и в самом деле способна исцелить душу, истерзанную на чужбине, а, может быть, все дело было в том, что Женя, всегда очень близкий со своей семьёй, попал в обстановку, где любовь к нему была абсолютна, бескомпромиссна и усилена долгой разлукой. В Москве Самсон и бабушка с дедушкой были лишь малой отдушиной, здесь же все дышало покоем и домом. И не имеет значения, тридцать лет тебе грядёт или только исполнилось пятнадцать, дома ты всегда любимый, родной, долгожданный.

Правда, едва душа получила такую нужную волну семейного тепла, мысли сами собой стали возвращаться, не такие болезненные, как в Москве, но вполне реальные. После того поцелуя в сознании нарушилось все, что до этого было таким надёжным и точным. В бассейн Женя тогда не вернулся, быстро переоделся и, вцепившись в руль, помчался к Самсону. На разговоры с братом не были ни сил, ни желания, и младший Мештер просто напился так, как не делал давно, еще со времен институтских загулов. Самсон смекнул, что словами он брату во время срыва точно не поможет, и молча караулил Женю, пока тот не отрубился прямо за барной стойкой. Тогда старший брат без лишних слов перекинул тяжелое тело через могучее плечо, загрузил в машину и отвёз к себе домой.

Разговор между братьями все же состоялся, когда Женя преодолел первую волну похмелья на следующий день, и, то ли ему было настолько плохо, что сил что-либо скрывать не нашлось, то ли устал от постоянного молчания, но Самсон услышал от брата все: и про встречу с Савельевым в баре накануне, и про долг Макса, и про бассейн. Женя во всех подробностях воспроизвел разговор Макса и той девицы в бассейне, короткий диалог в душе и то, чем он закончился. Самсон, конечно, был удивлен, однако, судя по его лицу, нечто подобное он и ожидал услышать.

А вот Женя чувствовал себя убитым и раздавленным. Как бы ни было неприятно то, что сказал Савельев там, у душевой, нужно было быть дураком, чтобы ожидать иного. Да что уж, могло быть и хуже: парень в желании защитить свою честь мог вылить ведро грязи на все сексуальные меньшинства вместе взятые, и это не было бы странно. Но Мештер оказался совершенно не готов к тому, что этот явный и недоступный натурал прижмёт его к стене и поцелует. Это что, насмешка? Шутка? Или нет?

Женя, погруженный в свои мысли, чуть прикусил нижнюю губу, словно надеялся почувствовать то ощущение тепла от поцелуя Макса. Этот парень был под запретом, так долго и так отчаянно Женя боролся со своим желанием приблизиться к нему. Вот, приблизился. Но лучше бы этого не случилось вовсе: слишком отчётливо Мештер понимал, что тот поцелуй — первый и последний. Даже если на секунду вообразить, что Макс был искренен, сейчас он точно об этом жалеет и, скорее всего, винит во всем самого Женю.

Дверь в гараж со скрежетом поползла вверх, и в проёме возникла фигура Ганса с коробкой пива и двумя хот-догами в руках. Время промчалось незаметно за разговорами и колдовством над мотоциклом. Ближе к шести вечера Харлей издал оглушительный рык, и мужчины, довольные и уставшие, распрощались, поздравив друг друга с прошедшим Рождеством и наступающим Новым Годом.

Дома Женю ждало оживление и приятная суета. За час до полуночи позвонил Самсон по видеосвязи из дома бабушки и дедушки, и между Москвой и Берлином состоялась самая тёплая поздравительная беседа, какой ни до, ни после Россия и Германия между собой не имели. Большая комната в квартире дедушки Самсона традиционно была местом для семейных сборищ, вот и теперь посередине стоял огромный стол, уставленный блюдами с разными угощениями и напитками, в самом центре — чан с глинтвейном, а семейство Мештер расположилось в комфорте кто где: кто на диване, кто в креслах, кто на полу перед электрическим камином. Женя обосновался на широком подоконнике. Все ждали полуночи, смеялись и наслаждались уютом семейного очага.

После двенадцати, когда все друг друга поздравили и подняли не один тост за счастье в новом году, старшее поколение стало отходить ко сну. Женю взяли в осаду две племянницы, прося, чтобы он пошел с ними гулять: девчонкам всегда нравилась компания дяди — рокера и мотоциклиста. Но тот предпочёл остаться дома, тем более, что и компания для этого у него была.

Марк Мештер расположился в кресле у камина, удобно вытянув вперед ноги в домашних туфлях, казалось, он задремал. Больше в комнате никого не осталось, и Женя, спрыгнув с подоконника, подошёл к отцу и тронул за плечо.

— Пап, может, спать пойдёшь? Разошлись все…

— О, нет-нет, сынок, я еще посижу. Хорошо так, — Марк потянулся и сел поудобнее. Женя постоял над ним, а потом уселся в ногах отца на ковёр.

— Ну, значит, я с тобой.

Удивительный человек отец: с ним всегда можно было поговорить о чем угодно, но, что еще важнее, легко было также и просто помолчать, зная, что он поймёт. Поймёт, что тебе хорошо, поймёт, что плохо, поймёт, что ты вляпался во что-то, с чем не в состоянии справиться.

— Мама любила очень новогоднюю ночь. Я по два часа возился с телевизором, чтобы настроить ей русский канал, и мы смотрели бесконечный концерт под названием «Голубой огонёк», пока я не начинал засыпать. Но это, когда уже вы с Самсоном родились. А до этого сразу после полуночи мы уходили гулять. Наташе очень нравился ночной Берлин…

Женя растянулся на ковре в полный рост, слушая голос отца под еле различимую мелодию, льющуюся из включённого на минимальный звук телевизора. Воспоминания о матери с самого детства были его любимыми отцовскими историями, и от того, с какой нежностью Марк говорил о жене, щемило сердце: без нее он был очень одинок, даже в кругу семьи.

— Она любила помечтать о том, как вы с братом станете взрослыми, женитесь, приведёте в дом жен, и будем мы с ней нянчить внуков и собирать вас всех вместе на Новый Год. Очень этого хотела.

Младший Мештер вздохнул и сел, повернувшись лицом к отцу. Вот еще одна тема, на которую никогда не говорили, всегда все как-то сводилось к молчаливому пониманию. Но, может, сейчас стоит поговорить?

— Пап, давно спросить хотел… Ты об этом никогда не заговаривал прежде, но скажи мне: тебя очень расстраивает, что я гей?

Похоже, отец не часто об этом задумывался, да оно и понятно: если тема ему неприятна, он делал все, чтобы при этом никак не обидеть сына. Вот и сейчас задумался, подбирая слова.

— Ты знаешь, сынок, нам с мамой выпало быть вместе очень недолго. Нет, я благодарю Бога за каждый проведённый с ней день, но, честно, я бы отдал очень многое, лишь бы она сейчас была с нами. Со мной. И пусть бы она красила волосы в невозможные цвета или ударилась в вегетарианство или, я не знаю, что еще сделала. Какой бы она ни была, лишь бы только со мной, здесь. И зная это, неужели ты думаешь, что я поставил бы собственные желания выше, чем связь с сыном? Каким бы ты ни был, мой мальчик, кого бы в жизни ни выбрал, я всегда буду тебя любить. Если тот, кого ты выберешь, будет делать тебя счастливым, мне этого будет достаточно.

Тут Марк наклонился вперед к сыну и поцеловал его в лоб. Он никогда не сдерживался в проявлении нежности к сыновьям, стараясь, чтобы мальчикам всегда хватало ласки, которую непременно дала бы мама. Парни выросли, но и нежность никуда не делась.

— К тому же, учитывая активность и, я бы сказал, любвеобильность Самсона, думаю, что без внуков я точно не останусь, — Женя улыбнулся, радуясь подобному настрою отца. — А там, кто знает, может быть, и тебе случится свою судьбу встретить. Ты этого заслуживаешь, сынок.

— Это в том случае, если мы с судьбой по одной земле ходим, пап. Шансов встретить предназначенного тебе человека ничтожен, сам знаешь, примеров-то единицы. Вы с мамой исключение.

— Ну если так рассуждать, то нам с Наташей вообще встретиться было не положено, знаешь ли. Ей в тот день нужно было совсем в другом месте быть, а она потащилась гулять по незнакомому городу, еще и с хромающим немецким. И надо же было ей заблудиться рядом с Рихард штрассе, хотя, казалось бы, где мы, а где туристические тропы. А я? Я же тогда просто решил прогулять институт, вдруг вот что-то нахлынуло, ни разу себе не позволял, а тут возьми, да и сделай. Вышел я на улицу, просто пройтись, день хороший был, а тут девушка на меня как из-за угла выскочит. И на очень странной смеси немецкого, английского и русского начала о чем-то спрашивать. А если вспомнить, сколько я сопротивлялся бабушке Изабелле, когда она истязала меня русским языком, странно, что я вообще что-то на нем сказать мог. Но этого хватило, чтобы мы друг друга поняли. Вот и скажи мне, насколько была велика вероятность, что мы с мамой вообще встретимся?