Четыре лица (СИ), стр. 7

Без особых ожиданий, но я всё же решил обойти квартал. Вдруг мне улыбнётся удача, и я увижу знакомые черты? Но чуда не произошло. Я вернулся в кондитерскую усталый и весь взмокший.

— Где тебя черти носят, Тони?! Ты поймал этого маленького засранца?!

Я лишь помотал головой. Юстас бесследно ускользнул от меня.

Алонзо страшно ругался до самого вечера. Он бурчал себе под нос, что я криворукий недоумок, что такие тугодумы, как я, ни на что не годятся. Отчасти, он был прав. В свои девятнадцать лет я работал обычным продавцом в кондитерской, и у меня не было никаких перспектив. Цветы и завитушки из крема — это явно не то, что даст мне трамплин для оглушительного прыжка на пьедестал успеха и славы.

На часах было восемь вечера. Мистер Лацци уже давно ушёл домой, а я всё ещё крутился в кондитерской, поскольку в мои обязанности входило как открывать, так и закрывать лавку. Я подметал полы, хотя более всего это походило на разбрасывание сора и пыли по углам, как вдруг зазвонил колокольчик, прикреплённый верёвочкой к двери, чтобы оповещать о посетителе.

— Мы уже закрыты. Приходите завтра, — устало сказал я, даже не повернувшись.

— Привет.

От Юстаса я слышал до того момента лишь одну фразу, но даже этого мне было достаточно. Я сразу узнал его по голосу. Это точно был он!..

Я обернулся. Юстас стоял и неуверенно глядел на меня исподлобья.

— Я хотел поблагодарить тебя. Не знаю, зачем ты сделал это, парень… Но ты меня здорово выручил. Спасибо.

Я стоял и просто не мог поверить в свою удачу. Всё-таки у этой ситуации определённо было одно единственно верное решение. И я его обнаружил.

— Тебе хоть было вкусно? Что ты там стащил вообще?

Мальчишка покраснел.

— Пирожок с яблоком и вишней. И он был просто восхитительный! У Лацци лучшая выпечка во всём городе, это я тебе точно говорю.

Вот так я и познакомился с Юстасом Парксом. Его маленькое воровство дало точку отсчёта для целой страницы в моей жизни. Но он, конечно же, даже не догадывался об этом.

Юстас стал заходить ко мне после работы. Я угощал его тем, что не было продано за день. Сдоба, лежавшая долго на открытом воздухе, была давно уже остывшей и слегка подсохшей, но Юстасу не было до этого никакого дела. Он ел всё, что бы я ему не предложил.

— Я ужасно падок на сладкое, Тони, — говорил он мне, уплетая кусок пирога с голубикой, — просто до ужаса люблю выпечку!

Это была чистейшая правда. Юстас обожал кондитерские изделия, но ел таковые очень редко. Его семья была крайне бедной. Он был довольно словоохотлив и без утайки рассказал мне о себе всё за первые же пару дней.

Семья у Юстаса была не только бедная, но и большая. Он был вторым ребёнком из пятерых отпрысков Парксов. И если раньше они жили не так уж и плохо, то после того, как отец, работяга и кормилец, бросил их, стало совсем тяжело. Мать перебивалась краткосрочными подработками, получала грошовые пособия. Младшим сёстрам Юстаса – Пегги и Кристине – было пять и семь лет. Порой он вынужден был приглядывать за ними, хотя ему это абсолютно не нравилось. Дети раздражали его, а ведь он, по сути, сам был ещё ребёнок.

Юстас начал воровать незадолго до нашего с ним знакомства. Он связался с «плохой компанией», стал убегать из дома, где всё равно зачастую не было еды, но зато была плачущая и нуждающаяся во внимании Пегги и Кристина, которая просила помощи с домашним заданием. Уличная жизнь Юстасу даже нравилась. Он находил в ней какую-то грязную, перемешанную с отходами из мусорных баков, но всё-таки романтику. Ему нравился адреналин, который острой иглой прошивал его тело во время совершения мелких краж. Ему нравилось ночью бродить по городу, впитывая в себя свет неоновых вывесок. Он называл изрядно потасканных городских проституток красотками и свободными женщинами, а на сутенёров смотрел с завистью. Он никогда не мог сказать, что же с ним будет завтра, что он будет есть и где спать. И эту пугающую неопределённость Юстас гордо именовал свободой.

Он пытался обмануть меня, но я видел его насквозь. За личиной ребёнка улиц, коим прикидывался Юстас, скрывался обиженный на жизнь мальчуган, которого никто не любил и любить не хотел. Его компания — такие же отщепенцы, товарищи по несчастью, которые сегодня ночуют дома, а завтра будут сбиваться в кучку в заброшенном здании, чтобы было теплее спать. Ему не хватало людского добродушия, потому что такие же ненужные дети, как и он сам, не могли ему это дать. И Юстас, сам того не осознавая, стал искать всё это у меня. А я, в свою очередь, с охотой сближался с ним. Я знал, что это не приведёт ни к чему хорошему для него, но остановиться уже не мог.

Рори писал мне всё реже. Расстояние, разделявшее нас, кромсало нашу дружбу категорично и, что самое ужасное, достаточно односторонне; его письма стали короткими и посредственными. Если раньше он в красках расписывал мне, как же ему нравится побережье, как его вдохновляет учёба, какие планы у него появляются, то теперь это был лишь свод скупых фактов. Набор предложений, в которых не было того Рори, которого я знал. Которого ласкал и тискал теперь уже чёрт знает, как давно… Дома у Бабушки и Дедушки, запершись в отведённой мне комнате, я часто пересматривал четыре непристойных фотографии, которые сделал в ’70 году. Я мастурбировал на них. Долго смотрел, а потом закрывал глаза и возвращался мыслями в события того дня, для моего удовольствия слегка приукрашенные и видоизменённые. Я перестал ограничивать себя в этом. Уже не было никакого смысла. Я знал, что если и встречусь с Рори снова, то это будет очень, очень нескоро. Именно тогда я начал понимать, что могу попробовать его заменить.

До того момента я и не думал о том, чтобы попытаться совратить Юстаса. Да, внешне он был похож на Рори, но ни своим поведением, ни своим характером не напоминал мне его. Я стал более-менее серьёзно обдумывать идею с замещением только спустя несколько месяцев после нашего знакомства. В сложившейся ситуации я видел это самым рациональным и доступным для меня выходом.

Я решил, что Юстас будет кем-то вроде суррогата. Он прикидывался парнем стойким и ни от кого не зависящим, но я хорошо понимал, что заставить его делать то, что я хочу, будет не так уж и сложно. В его глазах я был добрым старшим товарищем, который бескорыстно заботится о нём и желает ему только добра. В этом и был главный просчёт Юстаса Паркса. Он видел во мне только то, что хотел видеть.

До того момента я никогда и ни с кем не имел взаимоотношений подобного характера. Первое время я переживал, что Юстас заартачится, не дастся мне просто так. Но мои опасения не оправдались. Не знаю, была это интуиция, или же сам Юстас был лёгкой добычей, но он пошёл ко мне в руки безоговорочно. Впервые я поцеловал его в середине марта ’72 года. До сих пор помню эти странные волнительные ощущения. Мы оба были ужасно взволнованы, быстро прерывались, но припадали друг к другу несколько раз. У Юстаса был мокрый рот и маленький, вёрткий язычок. Я не закрывал глаза и видел, как он жмурится, слышал его напряжённое сопение. В тот раз он быстро убежал от меня, не сказав ни слова. Мне ничего не оставалось, как выжидать.

Я постоянно смотрел за стекло витрины, надеясь выхватить взглядом из людской массы хрупкую фигурку в потрёпанной замшевой куртке. Алонзо ругался на то, что я так часто отвлекаюсь, а я никак не мог заставить себя выкинуть Юстаса и наш поцелуй из головы. Я думал об этом мальчишке. Я его ждал. Где-то внутри себя я знал наверняка, что он вернётся, что он попался на крючок. Но беспокойство крепкой хваткой вцепилось мне в горло.

Он пришёл ко мне спустя пару недель. Всё было прямо как в тот раз. Я подметал магазин, гоняя веником по полу мелкий сор. В тишине звякнул висящий над дверью колокольчик. Нервная дрожь охватила меня, когда я обернулся и увидел Юстаса. Сладость от ожидания нашей встречи свела скулы, а ноги стали мягкими и непослушными, как пастила… Юстас выглядел всё таким же хилым и слабым, был всё также бедно и безвкусно одет. Но теперь он был мой. Теперь он не мог сбежать от меня просто так. А самое прекрасное — он не понимал этого.