Четыре лица (СИ), стр. 33

Сложно сказать, какую роль во всём произошедшем дальше сыграли те листовки, которые я распространял. Но в любом случае моё предположение оказалось верным. К середине лета полиция была просто завалена заявлениями людей из разных уголков Висконсина, которые утверждали, что видели Рори Фостера то сидящим в междугороднем автобусе, то попрошайничающим на улицах города. История с пропажей в Ла-Кроссе начала просачиваться за пределы штата, и ситуация быстро превратилась в сущую идиотию. Как-то по телевизору я увидел новость о том, что некая женщина утверждала, будто видела, как Рори везли в своей машине подозрительно выглядящие мексиканцы. Всё бы ничего, но женщина эта жила в Альбукерке, за тысячу километров от Ла-Кросса. Я ликовал, а детектив Портер, наверное, в тот момент рвал волосы на голове, сидя в участке. Потому что каждое такое заявление, каким бы оно не было бредовым и сюрреалистичным, он обязан был проверить и либо отвергнуть, признав ненадёжным, либо подтвердить, официально заявив, что слова свидетеля достоверны.

В участок на допросы меня вызывали трижды. Поначалу я очень нервничал, ведь сталкиваться с полицией так близко мне ещё ни разу не приходилось. Я понимал, что детектив Портер изначально будет рассматривать меня в качестве подозреваемого, поэтому мне необходимо как можно скорее перебраться в категорию свидетелей по делу. В общем-то, мне удалось это. Хоть Райан явно и чувствовал что-то неладное насчёт меня. Уж очень много вопросов он мне задавал. Он не запугивал, не подключал других детективов, чтоб разворачивать передо мной игру в хорошего и плохого полицейского. Это просто были не его методы. Райан пытался меня запутывать. Одни и те же вещи он спрашивал неоднократно, но с абсолютно разными формулировками, всякий раз заходя с новой стороны, стараясь подловить меня на невнимательности. Тем более, то, на что он пытался получить ответы, далеко не всегда касалось непосредственно последнего вечера, который я провёл с Рори, и наших с ним взаимоотношений. Например, детектив долго допытывал меня о причинах столь внезапного переезда из Чикаго обратно в Ла-Кросс. Я стоически выдержал уготованные мне испытания, временно омрачившие мою спокойную и приятную жизнь. Когда же в полицейский участок меня вызывать перестали вовсе, я понял, что наконец-то победил. Во второй половине августа активную фазу поисков Рори свернули, и мало-помалу все страсти, которые так внезапно вскипели, начали затихать.

Благодаря моим стараниям Рори был полностью в курсе того, как проходили его поиски. Мне вообще доставляло особенный кайф давать ему почитать газеты и рассказывать, как тщетно полиция пытается разнюхать правду и докопаться до истины в том, что произошло. На Рори это действовало интересным образом. Если в самом начале он, к моему удивлению, даже несколько приободрился, видя, что весь Ла-Кросс встал на уши, разыскивая его, то к концу лета его оптимизм, и так полупрозрачный от собственной несостоятельности, и вовсе растворился в воздухе, как утренний туман. Если у Рори и была хоть какая-то надежда на то, что однажды он освободится, то именно в этот момент она растаяла окончательно. Он сделался крайне депрессивным и квёлым. Я решил, что смог сломать его волю окончательно, и наконец-то позволил себе расслабиться.

Дни превращались в недели, недели в месяцы. Миновало знойное лето, за ним плаксивая осень, и время уже близилось к Рождеству. Новостей про Рори больше не публиковали нигде. Листовки с ориентировкой о его поиске, висевшие некогда по всему городу, срывало ветром, смывало дождевой водой, а то и вовсе их заклеивали другими объявлениями. Всплеск общественной обеспокоенности закончился так же стремительно, как и начался. Если по началу Джойс очень плотно общалась с семьёй Фостеров, поддерживала Шерон и часто приходила к ней домой, то постепенно их общение свелось на нет. Для обеих женщин ситуация была крайне сложной и травмирующей. Айрин, как я узнал впоследствии, из-за навалившегося на неё стресса потеряла ребёнка и в скором времени уехала из города, вернувшись к своим родителям. Рори я про это рассказывать отчего-то не захотел. К тому же, он сам не спрашивал. После того, как он узнал, что его больше не ищут, он вообще перестал задавать мне какие-либо вопросы.

Масштабы, до которых дошла его апатия, признаться, обеспокоили меня. Потому что психическое расстройство непременно изуродовало бы Рори в моих глазах. Периодически я пытался его хотя бы немного растормошить разговорами. Выглядели эти попытки неловко, говорить нам с Рори оказалось предельно не о чем. Но и оставлять всё в том виде, как оно было, я тоже не мог. Тогда я притащил Рори одну из книг, хранившуюся в тётиной библиотеке. Это был роман «В дороге»[3]. Я дал его своему пленнику, приказав прочесть. Сначала он заартачился, сославшись на то, что книг никогда не любил, но под моими угрозами всё-таки выгрыз роман от корки до корки. Я окунулся в книгу следом после него. И через неделю у нас уже было, что обсудить. Вот так и выстраивалась наша с ним коммуникация на протяжении всего последующего времени. Я выбирал из тётиной библиотеки книги, мы по очереди их читали, а потом говорили о прочитанном. В конце концов это стало давать результат. Ведь я был единственным, с кем Рори мог общаться, если только это слово сюда, конечно, подходит. Я знал, что всё то, что я делал с ним, приносит ему невыносимые страдания. Но при этом я также знал, что он определённо всякий раз ждал того момента, когда я приду. Просто чтобы с ним рядом на короткий промежуток времени оказался кто-нибудь живой. Наверное, Рори чувствовал себя очень странно. Ведь он ненавидел меня. И вместе с этим я был единственным, с кем у него была возможность разговаривать, не давая себе окончательно сойти с ума от одиночества.

За месяцы, которые Рори провёл в убежище, его каждодневное существование в четырёх стенах приобрело вполне конкретный распорядок, который очерчивал ему хотя бы какие-то рамки. Я делился с Рори тем, что происходит в моей жизни, поэтому он знал моё еженедельное расписание. Я всегда заранее предупреждал его, когда и в какое время он должен будет ждать меня. Спускался в бункер к Рори я не больше трёх раз в неделю, иногда мне и вовсе приходилось делать перерывы, посещая его не более одного раза, чтобы не вызывать у тёти лишних подозрений. Несколько раз она уже просила меня показать ей, как я обустроил свою мастерскую, но я отказывал Джойс под разными предлогами. Тётя никогда не настаивала. Вероятно, она по-настоящему уважала меня и считала бункер моим сугубо личным пространством. В любом случае, злоупотреблять этим я не рисковал, поэтому тщательно планировал то, когда я буду приходить к Рори. Оставлять его в одиночестве почти что на неделю было вынужденной, но крайне неприятной для меня мерой, потому что в такие моменты я не мог дать ему нормальной пищи, ведь она бы быстро портилась. Приходилось снабжать его самой простой едой, вроде галет и печенья. Жестяные и стеклянные банки с консервами я не рисковал оставлять ему. Я боялся, что Рори намеренно или случайно может поранить себя. Конечно, когда периоды временного затишья проходили, я старался восполнить то, чего Рори не хватало. Покупал ему свежие овощи и фрукты, подворовывал еду из холодильника, неизменно остающуюся после наготовленных Джойс ужинов. Но нестабильность в питании и скудность рациона всё-таки оказали на Рори своё влияние. Он стал ещё более тощим, его кожа посерела. Выглядел он теперь так, будто его мучила долгая и изнурительная болезнь. Хотя для меня он ничуть не потерял своей привлекательности. Рори оставался всё таким же желанным для меня, просто теперь свои желания мне удовлетворить было проще, чем раньше.

Полгода я продолжал регулярно насиловать его, бить, придушивать руками. За этот период я сделал так много снимков, что мне пришлось покупать новый фотоальбом, в первый они уже просто не помещались. В то же время я приобрёл штатив для фотоаппарата и таким образом стал пробовать снимать не просто Рори в процессе секса, но и себя самого. Я был совершенно не уверен, что из этой затеи получится. Я никогда не считал себя красивым и каким-то особенно привлекательным парнем, поэтому опасался, что моя задумка глупая, фотокарточки выйдут безвкусными, а деньги, потраченные на штатив, окажутся выброшены на ветер. Однако первые же фотографии мне очень понравились. То, как я насиловал Рори, со стороны выглядело великолепно! Я пробовал располагать штатив с фотоаппаратом по-всякому, но больше всего мне нравились те ракурсы, когда были видны наши лица. Таких эмоций, какие выдавал Рори, не демонстрировала ни одна моя прежняя жертва. Фотографии с ним были одна лучше другой. Он выходил безупречно всегда и без исключения. Но лучше всего, конечно же, он получался в те моменты, когда я брал его особенно грубо и жёстко. Обычно именно во время этого он начинал скулить и плакать, и это было для меня сродни специального сигнала; если он стоял на четвереньках, я хватал его за волосы, заставлял запрокидывать голову и смотреть в объектив фотоаппарата. Напряжение от такого было настолько колоссальным для меня, что я кончал, как неопытный мальчишка, за пару минут.