Четыре лица (СИ), стр. 30

— Ну теперь-то ты сделаешь то, что я сказал? — спросил я у Рори, когда мне надоело его пороть.

Во внезапно воцарившейся тишине я слышал, как он беспомощно плачет. Слёзы душили его, он периодически кашлял. Подняться на ноги самостоятельно в таком состоянии он был просто не в силах. Тогда я взял его за плечи и, хорошенько встряхнув, заставил встать. Но Рори, абсолютно обессиленный, фактически тут же упал обратно, как брошенная на пол мокрая тряпка. Меня это порядком разозлило.

— Раздевайся. Сейчас же. А иначе… Иначе я продолжу бить тебя, пока не забью насмерть, — пригрозил я ему. Чтоб угроза не казалась пустословной, я пнул его в живот. Рори закашлялся ещё сильнее. Но мои слова всё же оказали на него нужное действие: несмотря на своё состояние, он сел и начал снимать с себя вещи, размазывая слёзы по красным щекам. Пальцы у него, после удара ремнём, едва сгибались.

Я забирал каждую деталь его одежды, наблюдая за тем, как постепенно Рори обнажается передо мной. Всё его тело покрывали алеющие отметины. Я бил его так сильно, что местами рассёк кожу. Оставшись без одежды, Рори прикрылся руками и отвернулся от меня. Теперь на нём был только ошейник из скреплённой замком цепи.

Рори перестал плакать, только всхлипывал и глубоко медленно дышал ртом, пытаясь таким образом успокоиться.

— Нет. Сиди так, — резко сказал я ему, когда Рори потянулся за одеялом. Он послушался, хотя находиться совершенно голым под моим пристальным взглядом ему было неуютно.

Я опустился рядом с ним на колени, взял его за подбородок и вынудил повернуть ко мне голову. Лицо у Рори было заплаканное и сплошь в крови. Её было так много, что она даже испачкала его светлые волосы. Я сильно разбил ему нос и левую бровь. Пока я разглядывал Рори, он упорно сверлил взглядом бетонный пол, боясь посмотреть мне в глаза.

— Открой рот.

Рори напряжённо замер, не до конца понимая, чего же именно я от него хочу.

— Открой свой поганый рот, чёрт возьми, — потребовал я и, не дожидаясь, когда Рори, наконец, выполнит моё указание, сжал рукой его челюсть, заставив разомкнуть губы. А потом я поцеловал его. До этого момента я целовался только с маленьким Юстасом, но это было так давно и уже попросту забылось.

Поцелуй с Рори вызвал у меня много приятных эмоций, пусть он и был односторонним. Я влез Рори в тёплый, с кровяным привкусом рот своим языком, а он даже не сопротивлялся. Он просто сидел, сопя разбитым носом и мелко подрагивая, в ожидании финала этой издёвки. Потом я оттолкнул его от себя, ударив в плечи и завалив на матрас. Я навис над Рори, утирая собственные губы от его крови и чувствуя, что после всего произошедшего снова начинаю его неумолимо вожделеть. Я не стал переворачивать его лицом вниз. Наоборот, захотел посмотреть, как он расплачется, пока я буду вбиваться в его измождённое тело. Но Рори не заплакал. Я насиловал его, а он смотрел поверх меня в потолок, обхватив руками цепь, тяжёлой металлической гадюкой обвившей его шею. Взгляд у Рори был серый и пустой. Я так измотал беднягу, что его психика, перегруженная колоссальным стрессом, который никак не заканчивался, начала работать в «аварийном режиме».

С того раза я начал избивать Рори регулярно. Сначала только когда он решался в очередной раз просить меня о пощаде, но постепенно его просьбы сошли на нет. Боль угнетала Рори. Я травмировал его физически и душевно, поэтому в конце концов он смирился со своим рабским положением и новым образом существования. Но после этого мне стало не хватать поводов, чтоб поднимать на него руку. За несколько недель я пристрастился, вошёл во вкус. Отказываться от нового источника ярких ощущений у меня даже не возникало мысли. Без всяческих колебаний я начал пороть Рори просто так. Если раньше он думал, вероятно, что его плаксивые жалобы и просьбы пробуждают во мне порывы жестокости, то теперь окончательно уяснил, что я делаю это для собственного наслаждения.

Порка стала заменять мне развлечения с асфиксией. Несколько раз я пытался поиграть с Рори излюбленным мною способом, но постоянно забывался. Однажды я его едва не убил. Я попросту потерял над собой контроль, перестал считать время. А когда очнулся, он уже был весь синий. Я не умел проводить никаких реанимирующих действий, поэтому Рори в тот раз остался жив просто чудом. Пока он приходил в себя, я втолкнул ему в полуоткрытый рот свой пульсирующий член. Мне тогда хватило всего пары движений, чтобы кончить, настолько я был возбуждён. Однако после того инцидента я стал опасаться, что в следующий раз мне повезёт не столь сильно. Поэтому принял категоричное решение поубавить свои аппетиты. Возможность удушать ремнём Рори я окончательно заменил поркой. Хотя периодически терзать его нежную шейку руками всё-таки себе позволял.

Рори говорил со мной очень мало. Фактически всё то время, что я находился рядом, он молча лежал на матрасе, завёрнутый в одеяло, из-под которого торчала только растрёпанная светлая голова. Иногда, правда, желание понять случившееся в нём всё же пересиливало страх, и он задавал мне вопросы. Обычно это случалось, когда я приходил к нему, но никак не трогал. В такие моменты я занимался своим фотооборудованием.

Он выведывал у меня информацию по крупицам, очень постепенно. Тогда я и понятия не имел, что это сможет помочь Рори вырваться из моих рук, поэтому не лгал ему и отвечал абсолютно правдиво. Мне просто не было смысла обманывать его. Он сидел на цепи в бетонной непроницаемой коробке, под землёй, за несколькими дверями. Мне казалось, что здесь определённо не может что-либо пойти не так.

Первое, что Рори захотел узнать у меня, — какой сейчас месяц. К тому моменту он провёл в убежище уже больше четырёх недель. Я ответил ему, что уже начало июля, и Рори это буквально повергло в шок. Он не предполагал, что находится здесь так долго. Он попросил меня дать ему часы. Невозможность вставать и ложиться «вовремя», поддерживая хоть какой-нибудь простой режим, его очень выматывала, доставляя проблем в и так непростом положении. Временные границы для него давно уже размылись, Рори не понимал, какое сейчас время суток. Более того, ему казалось, что он живёт одним единственным днём, который никак не кончается. Я обдумал его просьбу и пришёл к выводу, что нет никаких особых причин опасаться предоставлять ему возможность отслеживать время. В конце концов, чувство постоянной потерянности и дезориентации могло сказаться на уже явно пострадавшем психическом состоянии Рори негативно. Поэтому я отдал ему свои наручные часы, запретив, однако, надевать их на руку. К тому же, я поставил ему условие, что к заранее оговариваемому времени моего прихода он всегда должен мыться, быть чистым и расчёсывать волосы; Рори откровенно махнул на свой внешний вид рукой, что мне совсем не нравилось. Предоставив ему часы, я решил исправить это.

Рори также попытался узнать у меня о том, где находится. Я лишь усмехнулся и ответил ему вопросом на вопрос:

— А как ты сам думаешь?

Рори не знал. Никаких вменяемых предположений у него тоже не было. Он считал, что я вывез его куда-то за пределы родного Ла-Кросса, что меня, признаться, очень развеселило. Тогда я сказал ему, не скрывая самодовольства:

— Поверь, я провернул всё куда лучше. Ты даже не покинул дома моей тёти.

Рори, до этого момента уплетающий принесённое мною печенье и холодный чай в бутылке, поднял голову и посмотрел на меня ошарашенно.

— Она помогала тебе в этом?..

— А ты считаешь, что подобное нельзя сделать в одиночку? Да ты мне откровенно льстишь.

Но Рори упорно не хотел верить в это. Или он только делал вид, что не верит. Узнать правду, к сожалению, мне уже навряд ли представится возможным. В любом случае, видя то, как меняется его лицо, мне тогда было неописуемо хорошо и приятно. Он сидел передо мною, осознавая, что помощь находится так близко. И так далеко одновременно. Безвыходность своего положения, должно быть, даже в случае его блефа, были для Рори сродни горькой пилюле, которую тебе насильно заталкивают в рот.