Четыре лица (СИ), стр. 17

— Тебе повезло, парень. Всего две штуки осталось. Быстро же этот номер раскупили, как горячие хот-доги!

Я расплатился с продавцом, вложив в его трясущуюся от старческого тремора руку монеты. Соблазн прочесть статью прямо сейчас был велик, но я заставил себя пойти домой, потому что понимал — сделать это в одиночестве, без посторонних глаз будет более надёжно и правильно.

Статья в газете произвела на меня весомое впечатление. Это был бесстыдный и наглый набор скабрезностей, щедро сдобренный грязью и демонстрацией ношеного белья из опрокинутой корзины. Вся подноготная Джо (которого, как оказалось, на самом деле звали Джоуэл Перри) была вывалена на людской суд. Трансвестизм, проституция, гомосексуализм. Написано это было в таком тоне, что невольно складывалось негативное впечатление, и на зубах вязла гниющая от собственной отвратности фраза: «Так ему и надо». Тем не менее, в статье утверждалось, что Джо был душевнобольным парнем и, в целом, не отдавал своим действиям должного отчёта. Ведь какой здоровый человек ввяжется во все эти дела добровольно? Это явно должно было выглядеть, как оправдание, а на деле вызывало лишь пренебрежительную жалость. Но главное заключалось совершенно в другом. Самое ценное и важное для меня содержалось в одном из последних абзацев статьи. Автор в красках расписывал, что дело продвигается очень активно, и у полиции уже есть подозреваемый. Я буквально споткнулся об эту фразу, но прочтённое дальше поразило меня куда сильнее. Основным кандидатом на роль убийцы значился некто С. Коллинз. И из контекста мне стало понятно, что «человек, на которого работал мистер Д. П. Томлинсон» не кто иной, как Мамочка. Его сутенёр.

Я положил газету на стол и откинулся на спинку дивана, прижимая холодные ладони к лицу. Я просто не мог в это поверить! Кажется, всё складывалось хорошо, хоть я и весьма крупно просчитался. Полиция, установив личность Джо, вероятнее всего, не захотела лишнего давления со стороны влиятельного отца. А может, уже и успела попасть под него — кто знает? В любом случае, копы как можно быстрее нашли крайнего. Такого же удобного для них, как для меня был удобен сам Джо. Я бросил взгляд на раскрытую газету, и мне вдруг подумалось, что это просто фантастическая удача. Ведь сейчас вместо меня в полицейском участке допрашивают кого-то совершенно другого. Кто, конечно, не безгрешен, но уж точно не приложил руки к тому, в чём его обвиняют. В тот момент я впервые в жизни познал, что такое безнаказанность. Это чувство обнаружилось внутри меня совершенно случайно, и оттого было крайне приятным, даже слегка приторным. Я взял со стола газету и ещё раз пробежался взглядом по статье. Да, всё так и было. Главный подозреваемый С. Коллинз, и никто другой.

В финальном абзаце статьи, после попреканий и потока исступлённых нравственных обвинений в сторону обитателей «Чикагского рассадника содома», я прочёл те самые строки, которые сильнее всего возмутили двоих работяг в баре. Через пару дней в церкви Святого Клемента должна была пройти церемония прощания с Джо. Его последним пристанищем уготовано было стать кладбищу Сейнт Бонифас.

Недолго думая, я решил, что просто не могу позволить себе упустить такую возможность.

***

Холли Энн поняла меня буквально в полуслова.

— Как отвратительно, — её голос дребезжал, точно разлетающиеся в стороны осколки разбитой чашки. — Вы пошли на похороны человека, которого собственноручно убили!

Я облизнул стянутые сухостью губы.

— Возбуждает, не находите?

***

К моему величайшему сожалению, похороны в церкви оказались закрытыми. Мне крайне интересно было погрузиться в новую для себя атмосферу, послушать панихиду, возложить к гробу цветы под звучное умиротворяющее хоровое пение. В последний раз взглянуть в лицо Джоуэла Перри Томлинсона. На нём наверняка было много грима, ведь я хорошенько приложил его кулаком. Увы, но эти волнительные подробности мне узнать так и не представилось возможным. Всё, чем мне довелось довольствоваться — церемония прощания непосредственно на Сейнт Бонифас.

Похоронная процессия показалась мне откровенно помпезной. Покой и скорбная кладбищенская тишина была нарушена; Джо хоронили в точности так же, как он жил. Громко, суетно, театрально. Его гроб, белоснежный, сияющий лаковыми боками в лучах солнца, был укрыт пёстрыми цветами, как стёганым одеялом из разноцветных лоскутков. Это было крайне странное зрелище, более походившее на фарс. Как будто отец Джо, далеко не последний человек в Чикаго, просил прощения у всего города за собственного отпрыска. Или же он действительно был охвачен болью утраты, и масштабные похороны теперь были последним, что он мог сделать пусть для непутёвого, поломанного, но всё-таки единственного сына.

Сначала я стоял поодаль, но, увидев, что людей пришло много, отбросил чувство осторожности и постарался подобраться, как можно ближе. Со своего места мне удалось рассмотреть украшенный траурными лентами большой потрет Джо, стоящий рядом с его гробом. К своему удивлению я понял, что впервые вижу его без косметики и парика. Джо на фотографии скромно улыбался. Собственные волосы у него были орехово-рыжего цвета.

Воцарившуюся мертвенную тишину разрезал крепкий, зычный голос церковного пастора:

— С самого момента своего рождения Джоуэл Перри был поистине особенным мальчиком. Он нёс в своём сердце любовь Господа, и каждый свой день жил во имя его. Несмотря на всю ту заботу, которой окружили его родители, его юношество было омрачено печалью утраты, заложившей в его чистую душу зерно внутренних мук и терзаний. Джоуэл понимал, что с ним происходит, но у него не было сил помочь себе. Он пошёл по неверному пути с чувством стойкого несчастья. Он не искал утешения. Он искал способ избавиться от душевной боли, истязавшей его. Он был…

Послышались всхлипы и тихие, плаксивые постанывания. Я огляделся вокруг. Люди, одетые в чёрное, искренне убивались горем по Джоуэлу Перри, золотому мальчику, купавшемуся в отцовских деньгах и «сделавшему неправильный выбор» из-за нарушений в психике. Джо, распутного проститутку-гея, жившего в постоянном страхе и грязной нищете, здесь не оплакивал ни один.

— …и наша общая тягостная боль утраты будет бередить сердца и души. Но обратитесь к Господу, обратитесь смиренно и трепетно, и он будет с вами, как был с Джоуэлом до самой его последней минуты. Всевышний учит нас…

В мужчине, единственном из всех присутствующих, сидевшем на раскладном стуле, по внешним чертам я узнал отца Джо. Лицо у него было серое, как гранитная плита, а взгляд опустевший и рассеянный. Сгорбив спину под тяжестью утраты и положив на колени побелевшие руки, сжатые в кулаки, он неотрывно смотрел на стоящий перед ним гроб в обилие роскошных букетов. Ни он, никто-либо из присутствующих не могли себе представить хоть на мгновение, что причина их общего несчастья стоит прямо здесь. Я был среди них, и если бы они знали правду, то все толпой кинулись бы на меня и разорвали на части за Джоуэла Пэрри, за то, что я сделал с ним. Но никто из них не мог подобного даже вообразить. От мыслей об этом меня укутывало в душное тяжёлое одеяло приятных ощущений. Возвышенная победоносная властность щекотала кончик языка, а уже хорошо знакомая безнаказанность в тот момент окончательно проникла в каждую клеточку моего тела. Я почти что на физическом уровне ощутил, как с моих затёкших одеревенелых рук спадают оковы. Это было даже лучше и ярче, чем самый сногсшибательный оргазм.

***

— Достаточно.

Мисс Галагер сидела, понурив голову. Весь её вид выражал эмоциональную усталость.

— Мы закончим на сегодня?

— Нет, я хочу выслушать вашу историю полностью. Но без этих… излишних деталей. Ваши интимные переживания на кладбище мне претят. Давайте пропустим.

Я лишь пожал плечами.

— Как пожелаете, Холли Энн.

— Хорошо, — она кивнула, выпрямилась и пальцами пригладила кучерявые волосы, заправляя их за уши. Женщина некоторое время молчала. Её взгляд бегал по строчкам на страницах моего дела. Она пыталась собраться с мыслями. — Ладно, Тони. Рассказывайте дальше.