Четыре лица (СИ), стр. 16

Как же мне всего этого не хватало…

Комментарий к Часть 4

[1] Бойзтаун (Boystown) — известный ЛГБТ-квартал в Чикаго.

[2] Тёмная комната (Dark room) — слабоосвещённое помещение, организованное в подвале гей-клуба. В тёмных комнатах практикуется анонимный групповой секс, игры с БДСМ-тематикой. Популяризовались в 1970х годах.

[3] Katzen tatzen (нем.) — Кошачьи лапки. В отличие от большинства упоминаемых мест, этот клуб вымышлен.

[4] Ханки Код (Hanky Code) — система знаков в виде цветных бандан, платков и шарфов, каждый цвет обозначал определённые сексуальные предпочтения владельца. В 1970х годах Ханки Код активно использовался среди геев, как способ отличать «своих» и быстрее искать подходящего партнёра. В данном случае, платок светло-зелёного (салатового) цвета сигнализирует, что его владелец предлагает секс за деньги.

[5] Глори Хол (Glory hole) — дырка в перегородке между кабинками общественного туалета, используемая для анонимного секса.

[6] Мамочка — сленговое выражение, обозначающее сутенёра проституток-геев.

[7] Римминг — сексуальная практика, когда один партнёр ласкает анус другого ртом и языком.

[8] Золотой Берег (Gold Coast) — один из самых престижных и элитных районов в Чикаго.

========== Часть 5 ==========

Сложно сказать, как долго я пребывал в состоянии отрешённого удовольствия. Но когда я окончательно пришёл в себя, то понял, что моё тело из разгорячённо-пылающего стало фактически ледяным.

Поднявшись с пола, я поправил свою одежду, снял с шеи Джо ремень и бережно собрал лежащие на постели фотокарточки. Вместе с полароидом я сложил их в сумку. Из кармана штанов я достал носовой платок и протёр им то немногое в комнате, к чему прикасался. Не теряя более времени, через окно я вылез на пожарную лестницу. Холод ночного Чикаго настырно расцеловал мне щёки и невесомыми ладонями забрался под расстёгнутую куртку.

В отличие от Юстаса, Джо не вызывал во мне такого колоссального волнения и паники. Весь спектр негативных эмоций сузился лишь до болезненного и навязчивого анализирования собственных действий. Не просчитался ли я, не поторопился ли? В конце концов, я действительно рисковал. Но, надо признать, этот риск крайне приятно щекотал мне нервы. Единственное, в чём я был твёрдо уверен — какое-то время мне не стоит появляться в Бойзтауне, как бы мне этого ни хотелось и сколь бы сильным ни был мой сексуальный голод. Нужно выждать месяц-другой, этого будет достаточно. И я уже было привык к этой мысли, когда ситуация приняла крайне необычный и неожиданный для меня оборот.

Со дня убийства Джо Томлинсона к тому моменту прошла неделя. Абсолютно спокойный я вышел на смену в бар. Уставшие от нелёгкой жизни работяги лениво подтягивались к стойке, заказывали выпивку — в основном дешёвое пиво, — и судачили о том, в чём явно не разбирались вовсе. О политике, обществе и, в частности о том, что в этом самом обществе происходит. Разговоры эти всегда выдавались крайне амбициозными, нередко перерастали в спор. Разгорячённые алкогольным пойлом представители рабочего класса крайне любили доказывать друг другу свои собственные истины, а порою даже друг с другом соглашаться, находя в этом, вероятно, некую отдушину и ощущение собственной значимости. Едва ли какой из таких разговоров был для меня интересен, и обыкновенно я не прислушался к пустым пересудам. Но только не в этот раз.

— Ты погляди, а! Вот так дела, Гарри. Ты это уже читал?

Я обернулся. Слева от меня, у дальнего края стойки, сидело двое рослых мужчин лет пятидесяти. Один из них — тот, что говорил, — был угрюмый, с красным, как у реднека [1] лицом и маленькими свиными глазами. Его жирные губы блестели от пива, а седоватые волосы липли к вспотевшим вискам. Мужчина курил сигарету. В руках у него был номер Chicago Post [2]. Его товарищ Гарри был не намного симпатичнее. Круглолицый, с куцей бородкой и носом, похожим на переспевшую сливу, он сидел, облокотившись о деревянную столешницу, и ел солёный арахис, скупо закидывая в свой необъятный рот по одному орешку.

— Что там? — спросил он, уставившись на своего приятеля маслянистым ослиным взглядом.

— Опять эти чёртовы педики, чтоб они были прокляты! — воскликнул мужчина. — Педика будут хоронить в церкви, ну ты представляешь!

По спине пробежал холодок, а пустой желудок съёжился, отчего в животе возникло колючее чувство, будто во мне разросся ядовитый плющ. Меня заполнило безотчётное чувство тревоги.

Гарри покачал головой:

— Не может такого быть.

— Да говорю тебе! Сам посмотри. Здесь об этом написано.

Гарри придвинулся к своему приятелю ближе, уставился в раскрытую газету. И вдруг всплеснул руками.

— Вот же сволочи. Бог их всех покарает за такое!

Я стоял, как вкопанный, пытаясь прикинуть, какова вероятность того, что «педик, которого похоронят в церкви» — Джо Томлинсон. Это не могло быть правдой. Нет, однозначно нет! Джо Томлинсон, которого я успел за короткий промежуток времени узнать, был никому не нужным куском мусора, последний путь которого должен был закончиться в яме, увенчанной безымянным крестом. Я не мог ошибиться в этом.

Заполняемый изнутри колючими стеблями плюща, я медленно подошёл к левому краю барной стойки. Туда, где сидели работяги, чей разговор привлёк меня. Я хотел было сделать вид, что протираю столешницу тряпкой, чтобы вблизи послушать этих двоих, но так и застыл. На первой полосе газеты красовался безвкусный, но тем не менее броский заголовок: «Беспредел в Чикагском рассаднике содома! Найден мёртвым сбежавший сын крупного бизнесмена!»

— Чего уставился, парень?

Я вздрогнул и поднял голову. Оба мужчины внимательно смотрели на меня. Гарри отхлебнул своё пиво, шумно поставив опустевший стакан на стол. Я молча кивнул на газету, и мужчина, державший её, одобрительно крякнул.

— А, это. Ну да. Педик получил по заслугам.

— Что вообще произошло? — осторожно спросил я, возя по деревянной лакированной поверхности тряпкой.

— Да ничего особенного. Грохнули педика, а у него оказался богатый папаша. И он теперь своего выродка пойдёт в церковь хоронить. Как они вообще согласились на это?

— Как, как. Он им денег дал, много денег! — категорично ответил Гарри.

— Точно. Всё они привыкли покупать, эти богатеи, ничего святого, — поддакнул мужчина с газетой. — Что б им всем было пусто.

Сомнения раздирали меня до ломоты в суставах. Ещё немного, и стебли плюща полезут мне в рот прямиком из горла. Я решился попросить у работяги газету.

— Я дам её тебе, но для начала поменяй пепельницу, — сказал мужчина, затушив сигарету о толстое хрустальное дно.

Я даже не удосужился вытряхнуть смятые окурки. Убрал грязную пепельницу под стойку, туда, где стоял запас алкоголя и некоторые рабочие вещи, а перед мужчиной поставил чистую. Он, как и обещал, передал мне газету, и я вцепился в неё дрожащими от волнения руками. Несколько раз заново перечитал заголовок. И наконец-то принялся за саму статью. Но едва ли я приступил к чтению, как меня окликнул один из посетителей. Игнорировать это я, к сожалению, не мог. Я вынужден был отложить газету и выполнять свои рабочие обязанности. Я торопился, надеясь выкроить на чтение хоть немного времени, но не тут-то было. За первым клиентом объявился и второй, потом третий. А когда я опомнился, Гарри и его товарищ с газетой уже ушли. Трудно описать словами, что я чувствовал, отрабатывая ту смену. Я фактически потерял самообладание и опрометчиво позволил треклятому плющу прорваться сквозь мои плотно сомкнутые губы. Меня всего периодически то кололо, то потряхивало. Эти чувства были своеобразными качелями. Они то подступали ко мне, то отдалялись, словно волны, возбуждённо лижущие просоленным языком нежный изгиб берега.

Первое, что я сделал после окончания рабочей смены — направился в ближайший газетный киоск.

— У вас ещё остался вчерашний «Chicago Post»?

Продавец газет, глубокий старик в старом саржевом пальто и митенках, утвердительно кивнул.