Четыре лица (СИ), стр. 15

— Ты, что, собрался пачкать меня этим? Ну нет, дорогой! Даже не вздумай! Я эту дрянь если и сотру потом, то только со своим загаром!

— Я всего лишь поставлю несколько маленьких точек.

— Нет! НЕТ. Мы не договаривались об этом.

Он несколько раз дёрнулся, но это было бесполезно. Верёвки лишь крепче врезались в его кожу, делая больно. Джо притих, шумно сопя с едва скрываемой злостью.

— Для меня это важно, — я говорил вкрадчивым тихим голосом, надеясь убедить его. Он посмотрел на меня сощурившись, и, когда я уже решил, что сейчас он уступит, Джо вдруг сказал:

— Развяжи меня. Сейчас же, — его голос звучал холодно и категорично. Он был не на шутку рассержен. — И можешь забирать свои поганые деньги. Я ничего не буду для тебя делать.

Внезапно я понял, что у Джо, кажется, есть некоторые принципы, от которых он не отступает и которыми руководствуется. Это было удивительно, ведь до того я сумел разглядеть в нём лишь разнузданную алчность. Впрочем, это не было существенной ошибкой, влияющей хоть на что-нибудь. Джо был связан и ничего не мог мне сделать. Остальное уже не имело значения.

— Чего ты копаешься? Я же сказал тебе развязать меня! Ты меня вообще слышал, эй?!

Я взял полароид и встал с кровати.

— Закрой рот.

Собственный голос показался мне непривычно тяжёлым и сильным. Джо во все глаза уставился на меня, его алеющие от помады губы оскорблённо дрожали. По его лицу я понял, что заставить его замолчать уговорами не получится.

— Ты! Ты… Что ты вообще себе позволяешь, а?! Думаешь, если заплатил мне, то можешь делать со мной абсолютно ВСЁ?! Ну уж нет, красавчик! Хватит! Это наша с тобой последняя встреча!..

А вот в этом он был чертовски прав.

Джо начинал повышать голос, и мне это очень не понравилось. На это я совершенно не рассчитывал. А ведь его недовольный крик может услышать кто-нибудь посторонний.

— Замолчи. Или я тебе врежу, — предупредил я его. Он лишь презрительно фыркнул.

— Ты? Мне? Ха! Да у тебя кишка тонка, сволочь! — Джо истерично засмеялся. — Я, таких как ты, хорошо знаю, дружок. Ты только пугаешь, ты…

Я отложил фотоаппарат, нагнулся над связанным парнем и несколько раз ударил его по лицу кулаком. Он умолк на полуслове и застонал, в попытке спрятаться, утыкаясь носом в кровать. Костяшки пальцев неприятно ломило. Мне ещё никогда в жизни не приходилось ни на кого поднимать руку. Тем не менее, я понимал, что этого всё равно слишком мало.

Джо поднял голову. У него шла носом кровь и слезились глаза. Он был напуган.

— Нет, стой, СТОЙ! Не надо!..

Я затолкал Джо в рот несколько смятых в комок шейных платков. Он отчаянно мотал головой и выл, пытаясь выплюнуть их, пока я завязывал ещё один платок вокруг его рта. Руки тряслись, и внутри я пламенел и таял от накатывающего возбуждения. Я чувствовал, что уже готов.

Джо ещё некоторое время продолжал сопротивляться мне, но это не имело никакого прока. Он лишь стёр себе кожу верёвками на запястьях и щиколотках, не более. Очень скоро он выдохся. Выбившийся из сил, он лежал и хрипел, кричал сквозь кляп, плакал, давясь слезами. Я сел с ним рядом, убрал его волосы и спокойно поставил ему на шее три отметины-родинки. Зарёванный и несчастный Джо смотрел на меня снизу-вверх, испуганно вжимая голову в плечи.

Взяв полароид, я наконец-то принялся за работу. Джо внимательно следил за каждым моим движением, вздрагивая от щелчков затвора. Я смотрел на него и пытался представить, что же в этот момент происходит у него в голове. Он ведь не понимал этого. Что я пришёл к нему с уже окрепшим, полностью охватившим меня желанием убивать. Даже секс с ним и откровенные фотографии не были моей конечной целью. Только смерть Джо Томлинсона. И моё удовольствие, связанное непосредственно с процессом его смерти.

— Ты ведь понимаешь, что я не ограничусь этим? — спросил я его, глядя через объектив камеры. Джо не мог мне ответить, ведь его рот был плотно заткнут. Он коротко неопределённо замычал и затаил дыхание. Я приблизился к нему, опустившись на одно колено. Белокурые локоны парика изящно струились поверх фальшивых родинок на его шее. Снимок получился элегантным.

Джо выдохнул и отвернулся. Тогда я взял его за подбородок и вздёрнул его голову вверх, заставив посмотреть на меня. Тушь для ресниц и золотистые тени растеклись по его лицу, частично оставшись на одеяле.

— Я тебя изнасилую. А потом убью.

Джо услышал слова, но он их не понял. Не воспринял. Он глядел на меня затравленно и жалостливо, хлопая слипшимися ресницами.

Его била мелкая дрожь. Меня тоже.

— Я буду насиловать тебя и душить. Вот этим ремнём, — я постучал указательным пальцем по толстой металлической пряжке у себя на поясе. — Ты задохнёшься и умрёшь. Я убью тебя. Ты понял?

И до него, кажется, вдруг дошло. Джо всхлипнул и зажмурился. Я видел, как краснеет его лицо, и в уголках глаз собираются свежие слёзы. Фотография его зарёванного, изуродованного ужасом лица впоследствии стала одной из самых лучших в моей коллекции.

Джо начало лихорадить. Меня тоже.

Это было очень странное ощущение. Я вдруг стал исполнителем казни, палачом, зачитывающим приговор пленному. Чувство фактически безграничных возможностей и власти наполнило моё возбуждённо подрагивающее тело. Факт последующего убийства не был для меня в этот раз чем-то неожиданным, как это вышло с Юстасом. Я предвкушал и фантазировал, как буду умерщвлять свою жертву.

Джо лежал передо мной, дёргался, рыдал и задыхался, пытаясь кричать сквозь кляп. Я смог разобрать лишь одно слово: «Нет!». Он впал в абсолютнейшую истерику, когда, расстегнув ремень, я вытянул его из шлёвок и бросил на кровать. Даже несколько тяжёлых ударов в лицо не заставили его затихнуть.

Он не солгал мне. До меня его точно поимело несколько человек, настолько он был растраханный. Я наслаждался им, ощущая лёгкое, щекочущее чувство в солнечном сплетении. Это было сродни эйфории, когда я проводил крепким горячим членом между его худых ягодиц, а потом резко в него вдавливался, проваливаясь внутрь. Джо дёргался, сжимал меня, надрывно стонал и хрипел. Мы сливались в унисон страстной обречённости, оседающей на лбу и спине холодным липким потом. Запах секса дурил мне голову и обострял восприятие. Я готов был кончить, когда набрасывал ремень на тонкую шею Джо и затягивал его со всей силы, превращая обычный элемент одежды в удавку. Парень вертелся подо мной, как уж, как подвешенная на путах кошка, но высвободиться не имел никакой возможности. Ремень стиснул его шейку своим смертоносным кожаным кольцом, и я застегнул пряжку.

Джо умирал долго и больно. Мучительно. Я думал, что он отключится за несколько минут, но всё пошло совсем не так. Вероятно, ремень не давал необходимого обхвата; я заранее делал в нём отверстия, примеряя на собственной шее, совершенно не учитывая, что у нас разные комплекции.

Повернув голову на бок, Джо пытался дышать рывками. Он перестал плакать, его слёзы высохли, и истерика закончилась. Он инстинктивно искал доступные пути выжить, хоть это и было совершенно бесполезно. Тех порций кислорода, которые он получал, ему катастрофически не хватало. Он пребывал в полубессознательном состоянии, его покрасневшие глаза закатывались, а грудь изнутри пекло, разрывая лёгкие в клочья. Я чувствовал его конвульсии, и это приводило меня в настоящий экстаз. Фотокарточки из полароида вылетали одна за другой.

Когда я окончательно понял, что сдерживать себя больше не смогу, его тело уже было полностью обмякшим. Я вытащил из Джо пульсирующий член, перевернул его на спину и сел на плоскую спокойную грудь. Я кончал ему на разбитое после побоев лицо и от удовольствия мне сводило живот, скручивая внутренности. Сгустки спермы попали ему на белокурый парик, на лоб и щёки, на завязанный поверх рта платок. И даже на остекленевшие глаза. Сделав последнюю фотографию, я слез с кровати на холодный пол. Мой член всё ещё приятно подрагивал. Во всём теле чувствовалась лёгкость и шелестящее эхо посторгазменного наслаждения. Я закрыл глаза, запрокинул голову и прислушался к собственным ощущениям.