Гетто внутри (СИ), стр. 8

— Что ж, в таком случае, я не имею ничего против того, чтобы перенести визит мистера Брукса. Скажем… Завтра, в двенадцать? — голос Фишера затих на заданном вопросе, но Джон среагировал только, когда его из прострации вывел щелчок пальцев Лесли у него перед лицом.

— Эээ, да, сэр, конечно. Я буду завтра в двенадцать, обещаю.

После короткого прощания Фишер отключился, и в салоне повисла тишина, которую нарушил гудок клаксона стоявшей за BMW машины. Светофор загорелся зелёным, и Джон, всё ещё сжимая в руке телефон, надавил на газ и, миновав перекрёсток, снова остановился в нескончаемой пробке.

— Значит, удо… — Лесли сидел, расслабленно откинувшись на спинку сидения, и смотрел в зеркало, прямо в глаза Джона. — И мой отец, очевидно, не в курсе.

Джон сидел, все также вцепившись в руль, хотя машина никуда не двигалась. Вот и приплыли. Теперь этот гадёныш будет… Что? Шантажировать? Запугивать? Да хер ему, страшнее видали. Джон резко обернулся и смерил Лесли взглядом, который обычно на улицах его детства приводил к поножовщине.

— Можешь донести хоть щас.

Нолан в ответ даже не моргнул. Он словно и не видел смотревшего на него водителя, а думал о чём-то своём. Молчание продлилось ещё минуту прежде, чем он заговорил снова.

— Я ничего ему не скажу. Пока ты делаешь свою работу, конторе отца не должно быть дела до твоей жизни, — Лесли нагнулся вперёд и упёрся локтями в спинки передних кресел, сложив руки перед собой в замок. — Но…

Джон не удержался от усмешки. Конечно, куда же без этого самого “но”. Значит, шантаж.

— Ты забудешь о том, что видел у кофейни и впредь об этом не вспомнишь. Ни о том, что было, ни о том, что будет, — Лесли выждал пару секунд и, не отводя взгляда, протянул вперёд ладонь. — По рукам?

Джону было над чем подумать. Что ж, эта работа была ему нужна, он обещал Гарри, не мог его подвести, да и зарплата в конце сентября однозначно порадовала. Однако ощущать себя обязанным этому пацану, который хрен пойми какой интерес имеет и что ещё может выкинуть, совсем не улыбалось. Правда, Джону вообще многое не улыбалось. Загреметь назад под Мигеля не в самом приятном из возможных смыслов и ждать нового срока, например. Мексиканец был крут в постели, но когда дела касалось бизнеса, у него не было личных привязанностей. И возвращаться туда Джон не хотел. А что тогда делать? На заправку устраиваться? В Воллмарте тележки катать? Да ну в жопу. Так что ситуация с мелким Ноланом не сказать что была самой отвратительной. Джон вздохнул, принимая решение, на которое ему потребовались долгие тринадцать секунд.

— Чёрт с тобой. По рукам, — их руки обхватили друг друга, и Джон подумал о том, что в день знакомства с Лесли его рукопожатие не показалось ему таким крепким.

— Кстати, не за что, — Лесли кивнул на телефон во второй ладони Джона и, отпустив его руку, вновь откинулся на спинку сидения.

Поток машин, наконец, снова тронулся, Джон смотрел вперёд, чувствуя, что расслабился впервые за последние три часа. А его мозг внезапно выхватил из водоворота мыслей одну, которая до этого ни разу не приходила ему в голову.

Что же должно было случиться с этим уверенным в себе сукиным сыном и о какой тайне молчат затянувшиеся глубокие порезы, на секунду выглянувшие из-под напульсника во время их рукопожатия?

========== Глава 8 ==========

Двадцатое ноября. Лесли стоял, прислонившись к стенке лифта, и слушал, как тихо гудит механизм, поднимавший его на четырнадцатый этаж. Из зеркала, занимавшего всю противоположную стену, смотрел бледный парень с небрежно зачёсанными назад волосами, в чёрной кожаной куртке и скучных классических джинсах. Ничего нового. А меж тем сегодня двадцатое ноября. Лесли весь день избегал мысли о том, что этот день наступил, мозг с этой целью даже настроился на лекции по истории права, и всё же истина так или иначе должна была его настигнуть. Потому что уже почти восемь вечера, он возвращается домой после университета и бесконечного часа у доктора Бишопа. И, войдя в подъезд, наконец, позволяет себе вспомнить, что сегодня гребанное двадцатое ноября.

Квартира Ноланов занимала половину этажа, и за отсутствием соседей они здесь были пока единственными хозяевами. Дверь открыла Мария, Лесли дежурно поздоровался, отказался от ужина и уже готов был немедленно свернуть из коридора налево, туда, где за закрытой дверью своей комнаты можно было наконец скрыться. Но он этого не сделал. Глубоко вздохнув, как перед прыжком с тарзанки, Лесли медленно пошёл вперёд по коридору, в котором из освещения били только свечи, расставленные на полу вдоль стены. А в конце коридора, из гостиной, звучал тихий плач фортепиано.

Реджина Нолан сидела без света, на фортепьяно перед ней горели несколько свечей, отражавшихся в бокале с красным вином. Реджина перебирала пальцами клавиши, Лунная соната струилась из-под её рук, обволакивала воздух, стены, всё пространство, и умирала, растворяясь за дверью. Лесли прижался виском к дверному косяку из лакированного дерева и всмотрелся в фигуру матери, в её напряжённые плечи, обтянутые чёрной тканью строгого платья. Её волосы были собраны в высокую причёску на затылке, довершая образ. Лесли готов был поклясться, что глаза Реджины в это мгновение были закрыты, и она играла без нот, по памяти, как и семь лет назад. Вот её пальцы взяли последний аккорд, и она с силой выдохнула, когда подошедший со спины сын обнял её, прижавшись лбом к плечу.

— Так время летит, да? — голос Реджины прозвучал сипло, должно быть, от вина, или потому что в горле пересохло от чувств. — Уверена, ей бы понравилось, что мы сейчас здесь.

— Конечно, мам, ‐ Лесли сжал руку матери и посмотрела прямо перед собой.

Там, среди свечей стояла фотография в тёмной деревянной рамке. На ней юная счастливая девушка сидела на фоне океана и улыбалась. Солнце играло на её лице, рыжие волосы пышной копной лежали на плечах, и Лесли, погружаясь в её взгляд, как в собственный, ощутил лютую обжигающую горечь.

Нет, ей бы это не понравилось. Совершенно точно не понравилось бы. Роксане было семнадцать лет, она любила лазить по горам и подпевать Offspring, Бетховен вгонял её в тоску, и от того, что с Лунной сонатой она выиграла очередной музыкальный конкурс, фортепьяно ей милее не стало.

Но Реджина считала иначе. С маниакальным упорством она снова и снова играла то последнее, что прозвучало из-под пальцев Роксаны, и так происходило каждый год, двадцатого ноября, в день, когда семь лет назад автомобильная авария в центре Нью-Йорка унесла жизнь Роксаны Нолан. И всякий раз Лесли чувствовал, что предаёт память сестры, подыгрывая матери, но кому бы стало легче, заяви он об этом? Реджина была убита горем, никаких лет не хватило бы, чтобы это исправить, и, едва не потеряв ещё и сына, она стала той, кого Лесли теперь видел каждый день. Вечная маска благопристойности и полного довольствия жизнью, забота о своём ребенке, словно тому всё ещё пять лет. И проблески сжигавшей её изнутри боли. Поэтому вино, поэтому шумные приёмы. Возможно, редкие любовники. Что угодно, лишь бы жизнь звенела, не давая опомниться.

Реджина закрыла крышку фортепьяно и развернулась, её ладони мягко гладили пальцы сына, присевшего перед ней на корточки. Другой рукой она коснулась его волос.

— С доктором Бишопом всё удачно, дорогой?

Лесли кивнул. А как ещё могло быть с человеком, который уже давно перетряс всю личность своего пациента вдоль и поперёк и теперь должен был лишь поддерживать уверенность мистера и миссис Нолан, что в голове их сына и близко нет суицидальных мыслей. Но Реджина всегда об этом спрашивала и Лесли неизменно отвечал.

— Звонил твой отец. Похоже, этот День благодарения придётся нам встретить без него, он улетает в Канаду.

— Ясно. Ну, разнообразия ради, можем и дома остаться, разве нет? — Лесли присел на стул возле матери и стянул с плеч свою куртку. Ещё одна ежегодная традиция, но не такая печальная, как двадцатое ноября, это летать на День благодарения на тихоокеанское побережье и проводить неделю в их доме на бульваре Санта Моника. Приятность, напрочь убитая традиционным официозом и никому не нужным приёмом.