Десять лет спустя (СИ), стр. 10

— Милая, но ведь достоинства человека не исчерпываются его умением играть, — мягко переубеждала её Настя, на что дочь только морщилась: — Да там других достоинств и нету вообще.

Настя отчаянно заморгала, прогоняя слёзы. По крайней мере, Лене не в чем себя упрекнуть, в отличие от неё. Сколько раз она злилась на Серого, была несправедлива, ревновала к нему мужа и дочь — и не стеснялась это показывать? Да почти столько же, сколько, наоборот, была благодарна. За необидчивость. За помощь делом. За то, что в нужный момент он всегда оказывался рядом. Почему тогда это воспринималось, как само собой разумеющееся? Почему она вечно откладывала слова благодарности? Слова, которые теперь навсегда останутся несказанными.

Горячие капли всё-таки покатились по щекам, и Настя полезла в сумочку за платком. Пока она старалась загнать слёзы обратно, началась церемония прощания, и первым к гробу подошёл Валя. Полуседой, сгорбленный, он казался почти стариком, и Настя опустила глаза. Смотреть на него было больно и неловко, также как на совершенно потухшего Олега или его плачущих родителей. Когда же настала их с Леной очередь прощаться, то Настя с трудом заставила себя сдвинуться с места. Медленно, словно к каждой ноге у неё было привязано по пудовой гире, подошла к гробу и в последний раз взглянула на Серого Волка.

Смерть не изменила его ни на йоту. Серый казался спящим и, почему-то, печальным. Будто он тоже не успел сказать или сделать что-то важное.

— Что имеем — не храним, — вполголоса сказала ему Настя и невесомо коснулась губами воскового лба. — Спи спокойно.

Отчаянно кусающая губы Лена хотела что-то добавить, но, не выдержав, разревелась в голос, и Настя поспешно увела дочку в сторону. Они не видели, как гроб опускали в могилу и как молчаливые работники похоронной службы быстро, слаженно засыпали яму землёй. Только когда скорбная процессия потянулась к стоянке, откуда автобус должен был отвезти всех на поминальную трапезу, Настя и немного успокоившаяся Лена подошли к до сих пор стоявшим у могильного холма Олегу и Вале. Впервые с начала церемонии Лена отлепилась от матери и крепко обняла отца, спрятав заплаканное лицо у него на груди. Тот механически обнял дочь, однако взгляд его по-прежнему ничего не выражал.

— Олег, — Настя с состраданием заглянула бывшему мужу в лицо, — если тебе... если вам нужна какая-то помощь, по хозяйству или ещё по каким делам, то вы говорите, ладно?

— Спасибо, Настюх, — обычно звучный голос Олега звучал глухо, как из-под земли. — Мы справляемся.

Это было неуместно, но Настя почувствовала обиду: даже сейчас, даже в таком страшном горе ей не было хода в их мужской мир.

— Спасибо, — эхом повторил Валя. — Мы скажем, обязательно.

Вежливая отговорка. Настя отвернулась и с излишней резкостью сказала: — Лен, идём. Автобус ждёт.

— Да, Ленок, — Олег немного отстранил дочь от себя. — Идите.

— А вы? — хрипло спросила Лена.

— Мы на машине следом. Давай, красавица, мы вас скоро догоним.

Лена без желания разжала руки: — Хорошо.

— Насть, передай, пожалуйста, водителю, чтобы не ждал нас, — попросил Валя. — Он знает, куда ехать.

— Передам, — Насте было очевидно, что их мягко выпроваживают, и обида от этого становилась только сильнее. — Лена?

Дочка послушно взяла её под руку, и они не спеша двинулись прочь, к центральной аллее кладбища. Небо над их головами оставалось всё таким же беззаботно-синим.

***

Если бы Олега попросили вспомнить последние дни, то он не нашёлся бы, что сказать. Память словно заволокло туманом: да, он что-то делал, говорил, ел, кажется, даже спал, но отвечала за это какая-то аварийная программа, заложенная в его мозгу. А сам Олег словно находился под наркозом, в грязно-оранжевом отупении, где мысли плавают, как снулые, больные рыбы. Там ему было ни плохо, ни хорошо, однако никакой наркоз не длится вечно. К тому же, Олегу надо было работать, а руководить людьми в режиме автомата невозможно. Вот тогда-то он и узнал, каково жить с ампутированной частью души, — и проклял это знание.

Каждое утро, сразу после пробуждения первой его мыслью было: «Пожалуйста, пусть это будет сон». Он зарывался носом в подушку, ещё хранившую слабый запах можжевельника, слушал доносившиеся из кухни позвякивание посуды и повизгивание закипающего чайника и отчаянно верил в иллюзию «на самом деле ничего не случилось». А потом вставал, выходил из спальни и видел седину в волосах накрывающего на стол Валентина. Встречал его выцветший взгляд («Не приснилось?» — «Нет») и с горечью понимал, что радость всё-таки ушла из этого мира. Навсегда.

Они с Валей почти не разговаривали — так, по необходимости перебрасывались редкими бытовыми фразами. Виделись только ранним утром да поздним вечером — оба работали, как не в себя, а у Валентина к тому же началась учёба. Уходили спать в разное время и засыпали на противоположных краях ставшей вдруг слишком широкой кровати. И хотя ночью они всё же бессознательно подкатывались друг к другу, просыпался Олег всегда один. Наверное, надо было что-то с этим делать, однако душевные силы целиком и полностью сжирала чёрная дыра в груди. «Потом», — думал Олег, и не было рядом с ним никого, кто мог бы настоять на немедленной расстановке точек над «i».

Но существовали в его жизни и те, кому сказать «Потом» было при всём желании невозможно.

— Олег, приезжай, надо поговорить с Леной.

Впервые в жизни ему захотелось ответить: «Настюх, сделай с этим что-нибудь сама», однако он, естественно, ничего подобного не выдал.

— Что с ней?

— Почти не ест, ходит только в школу и из школы, про подруг и кружки вообще забыла. На расспросы говорит «всё нормально», только нормальным тут и близко не пахнет. Олег, я боюсь — вдруг она...

Настя замолчала, и Олег физически почувствовал, как потяжелел незримый груз на его плечах. Ещё чуть-чуть, и позвоночник переломится, как соломинка.

— Хорошо, Настюх, вечером приеду.

Против обыкновения, дочка не вышла его встречать. Олег нашёл её в детской, свернувшейся сиротливым калачиком на нерасстеленной кровати. Молча сел рядом, положил руку на острое девчоночье плечо и задумался, что бы такого сказать. Наверное, самым правильным будет начать с того, о чём меньше всего хотелось бы говорить ему самому.

— Пусто, да, Ленок? Словно самое важное потерял и теперь не знаешь, как жить дальше.

Лена сжалась ещё сильнее.

— Да, — прошептала она. — И ещё страшно, очень-очень.

— Почему? — Олегу вот страшно не было, только тоскливо, хоть с моста прыгай.