Осколки прошлого (СИ), стр. 23

— Лён, — на всякий случай шёпотом спросил он, — ты в нечистую силу веришь?

Лён обернулся к нему и, верно поняв Санино душевное состояние, коротко и веско ответил: — Не верю.

От этого полнейшего бесстрашия Сане тоже стало поспокойнее.

— Поищем отсюда другую дорогу? — предложил он. Лён оценивающе посмотрел на бледное небо и уже различимую на нём ломаную Кассиопеи.

— Нет. Бродить в темноте по незнакомому лесу — дурное занятие. Возвращаемся на поляну и ночуем там.

— Ночуем? — вот это Саня вообще представлял себе с трудом.

— Мы очевидно блуждаем в трёх соснах, но чтобы искать выход, нужен солнечный свет. Сейчас лето, насмерть не замёрзнем.

— Тогда почему не ночевать здесь?

— Чтобы не застудиться от речной сырости. Ты, кстати, будешь воду допивать? Я бы на всякий пожарный набрал из родника полную бутылку.

— А ты совсем, что ли, пить не хочешь?

— Я из трубы попью.

Тут Саня с одной стороны обрадовался — Лён забыл о справке! — а с другой захотел постучать кулаком по лбу.

— Сдурел? Это я максимум животом помаюсь от здешних бактерий, а как они тебе могут аукнуться — давай, не будем проверять.

Эту игру в гляделки Саня выиграл вчистую.

— Хорошо, не будем. Я допью.

Пока напились и набрали воды, пока Лён убедил скукожевшегося Саню надеть его, Лёнову, куртку, под деревьями стемнело настолько, что на первых двадцати шагах Саня трижды споткнулся о будто нарочно лезущие под ноги корни.

— Так, стоп, — практиковать лечение растяжений в походных условиях Лёну не сильно хотелось. — Там в правом кармане куртки лежит фонарик. Давай его сюда.

— Вот это ты запасливый! — Саня вытащил тонкий серебристый цилиндр и щёлкнул кнопкой. От луча яркого белого света с тропинки шарахнулись тени.

— Дворницкая привычка, — отмахнулся Лён, забрал фонарик и уверенно пошёл первым.

В глубине души Саня надеялся, что уж сейчас-то они всё-таки выйдут из леса — сколько можно ходить туда-сюда? Увы, тропинка вновь привела их к поляне с рябиной.

— Посвети, — Лён отдал фонарик Сане и достал из кармана штанов складной нож. — Надо веток для подстилки нарезать.

— Ты реально предусмотрительный, — Саня чувствовал себя беспомощным матрасником рядом с бывалым выживальщиком.

— Был бы реально, — тут, судя по интонации, Лён скривился, — взял бы с собой спички.

— Ну да, с костром веселее, — вздохнул Саня, умудряясь одновременно светить фонариком и собирать нарезанные ветви в охапку. — Куда нести?

— К рябине. А что до костра, то холера с ним, с весельем. Главное — это тепло.

Услышав про тепло, Санина совесть предупреждающе заворчала. И когда ветки были разложены под рябиной, а фонарик выключен, он начал снимать ветровку со словами: — Слушай, я про твою куртку совсем…

— Не нужно, мне и так нормально, — Лён попытался его остановить, однако безуспешно.

— Да-да, рассказывай, — Саня почти силой всучил ему куртку ему и едва удержался, чтобы не поёжиться. Поздним — даже июльским — вечером гулять по лесу в одной футболке было откровенно зябко.

— Ладно, — принял Лён соломоново решение. — Тогда сделаем так, — и он постелил ветровку поверх веток. Потом уселся на неё и приглашающе похлопал по свободной половине: — Располагайся.

Саня не заставил просить себя дважды. После блужданий по лесу мышцы гудели от усталости, и наконец-то присесть, опереться спиной на ещё хранящий солнечное тепло рябиновый ствол было настоящим удовольствием. Правда, очень скоро блаженно вытянутые ноги пришлось подтянуть к груди, а как можно уснуть посреди леса без одеяла и палатки, Саня вообще не представлял. Перспектива провести бессонную ночь радовала мало, только что ей можно было противопоставить? Саня подавил вздох и посмотрел вверх. Звёздное небо казалось перевёрнутым колодцем, перешёптывание деревьев — тихим плеском его воды. Внезапно что-то громко ухнуло прямо у Сани над головой, и крупная стремительная тень на миг погасила искорки-звёзды. От неожиданности он шарахнулся в сторону и врезался в Лёна.

— Эй-эй, спокойнее. Это всего лишь сова.

— Холера это летающая, а не сова, — ругнулся пристыженный Саня, торопливо возвращаясь на своё место. — Ухает тут.

— Работа у неё такая, — вступился за птицу Лён. — Ну-ка, давай привстань.

— Зачем? — Однако просьбу Саня выполнил и тот час почувствовал, как у него из-под седалища вытащили куртку. — Эй, ты чего?

— Я ничего, — Лён одним движением накинул на него ветровку. — А ты скоро в сосульку превратишься.

— Ага, в июле месяце, — съязвил Саня. Попробовал было выпутаться из непрошеной накидки, но поверх ткани ему на плечи легла приятная тяжесть чужих ладоней.

— Спи лучше, — с внушением сказал Лён. — Куртка моя, как считаю нужным, так ей и распоряжаюсь.

Наверное, если бы он убрал руки, Саня бы нашёл, что возразить. Но прикосновение Лёна обладало странным эффектом: под веки сразу будто песка насыпали, а голова стала ужасно тяжёлой.

— Спи, — повторил Лён, и Саня с сонной детской доверчивостью потянулся к его теплу. Последнее, что он запомнил, проваливаясь в сон, это твёрдое плечо под щекой и летнюю смесь запахов пыли, пота и сухой травы. И ещё чувство, которое он по-настоящему узнал совсем недавно. Радость возвращения домой.

Пробуждение было странным. У Сани затекло всё, что можно и нельзя, он замёрз, да ещё и какая-то особенно острая ветка немилосердно впивалась в бок. И при этом ему было удивительно хорошо, так, что совершенно не хотелось шевелиться и исправлять физический дискомфорт. Саня покачивался на волнах полудрёмы, то вновь погружаясь в сон, то поднимаясь совсем близко к пробуждению, пока вдруг не почувствовал мягкое прикосновение к волосам. Словно кто-то ласково погладил его по голове. Событие беспрецедентное, поэтому Саня тут же распахнул глаза. Первым, что он увидел, стали пышные кроны деревьев, красиво подсвеченные встающим солнцем. Надо же, уже утро, удивился Саня. Повернул голову и встретился взглядом с немного осунувшимся, но совершенно бодрым Лёном. Судя по теням под глазами, он не спал всю ночь, а методом исключения выходило, что Саню разбудило именно его прикосновение. А ещё Санина голова лежала у Лёна на коленях — и это, холера такая, было чертовски удобно. На последнем соображении Саня резко сел, и с него свалилась ветровка, которой он, оказывается был укрыт.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга, и молчание между ними заполняли голоса просыпающегося леса. Наконец Саня прочистил горло и сказал: — Доброе утро.

— Доброе, — подтвердил Лён. Разномастные глаза его сейчас казались одинаково тёмными, и от этого Сане было немного не по себе. Почему-то вспомнилась дурацкая фраза о том, что СПИД — это болезнь шлюх, торчков и пидарасов. И, наверное, что-то такое отразилось на его лице, потому что Лён вдруг одним слитным движением поднялся на ноги. Подхватил с земли куртку, коротким жестом указал на стоявшую у рябины бутылку с водой: — Умываться будешь?

Саня отрицательно мотнул головой — слова с языка идти отказывались.

— Тогда пошли.

Лён взял поллитровку и не оборачиваясь зашагал к проходу в окружавшей поляну стене орешника, не оставив Сане выбора, кроме как вставать и, кряхтя, топать следом.

Минут через пятнадцать, когда они вместе с тропинкой огибали шикарный куст бузины, Лён нарушил молчание удовлетворённым: — Ага, вот оно. Видишь?

«Что?» — не сразу понял Саня, но присмотрелся и тоже увидел. Прежняя натоптанная тропа делала изгиб на второе полукружье латинской буквы S, и в этом же месте от неё за куст уходило незаметное ответвление.

— Я полночи наши блуждания в голове проигрывал, — сообщил Лён. — И этот куст меня всё время смущал. Как оказалось, неспроста.

Надо было обрадоваться — всё-таки нашлась дорога из леса, — только радость у Сани вышла какая-то натужная, и не заметить этого Лён не мог. Выражение его лица стало замкнутым, уголки губ дёрнулись вниз.