Осколки прошлого (СИ), стр. 27

— Угум, — Ал отправил в рот последнюю ложку. — Очень вкусно.

— Рад слышать, — Лён поднялся с табурета, но Ал его остановил: — Сиди, я сам налью. Мне удобнее.

Как бы не подбивала Ала проснувшаяся жадность, возможности своего желудка он оценивал трезво и супа положил всего на пол-половника больше, чем стоило бы. Развернулся от плиты, краем мысли вспомнил, что надо быть аккуратнее — где-то тут торчал край разошедшегося по шву линолеума — и, естественно, тут же споткнулся.

— Бля!..

Суп плеснул из миски — прямо Алу на живот. Лён пружинисто вскочил с табурета: — Обжёгся?

— Нет, — честно ответил Ал и поставил посуду на стол. — Он тёплый уже, но блин горелый! Какой перевод годного продукта! И с рубашкой придётся что-то придумывать.

— Не забивай голову, супа почти полная кастрюля, — отмёл Лён первый повод для огорчения. — А рубашку можно застирать — на батарее она быстро высохнет.

— Можно-то можно, — не стал спорить Ал, разглядывая большое пятно аккурат на пузе, — но сидеть перед тобой в неглиже… К-хм.

— Не обязательно в неглиже, — Лёну, кажется, тоже стало не слишком ловко. — Посмотри в шкафу на третьей полке — ты там какие-то вещи забыл.

— Правда? — Ал наморщил лоб, вспоминая. Вроде бы ничего у него не пропадало, хотя семь лет — срок приличный. — Ладно, сейчас посмотрю.

На третьей полке, в самой глубине шкафа действительно обнаружились футболка с принтом «КИШа» — от частых стирок скорее тёмно-серая, чем чёрная — и шорты из обрезанных джинсов, которые Саня когда-то таскал в летнюю жару. Неудивительно, что пропажа осталась незамеченной — положив руку на сердце, вещам давно было пора на свалку.

— Ладно, — пробормотал Ал, снимая испачканную рубашку, — я же не на приёме в Букингемском дворце. А Лён меня в этих обносках уже видел.

Он переоделся, застирал пятно и пристроил мокрую одежду на батарее под балконным окном. А когда задёргивал тюль обратно, увидел своё отражение в тёмном зеркале стекла и застыл, зачарованный. Из зазеркалья на него смотрел прежний Саня — взъерошенный, скуластый, с торчащими в растянутом вороте ключицами и тревожным взглядом. Ал закусил губу — и отражение повторило отчаянное движение. Надо спросить, с внушением сказал он себе. Прямо сейчас.

— Лён… — начал Ал, заходя на кухню, и осёкся. — Холера, что случилось?!

— Ничего не случилось, — сгорбившийся, тяжело опирающийся о подоконник Лён явно через боль выпрямился и убрал ладонь от груди.

— Рассказывай мне тут! — Ал задохнулся от возмущения. Шагнул вперёд, чтобы помочь, но натолкнулся на повелительный взгляд и остановился. — Что болит? Сердце? Вызвать «скорую»?

— Не надо никого вызывать, — жёстко отказался Лён. — Это всего лишь опоясывающий герпес. Первая, так сказать, ласточка.

Если он думал, что Алу незнакомы название болезни и что она означает в случае ВИЧ, то ошибался.

— И как часто у тебя бывают рецидивы? — Ал очень старался говорить спокойно.

— Достаточно часто, — Лён сжимал край столешницы до побелевших костяшек. Х-холера, да у него же запястья откровенно в обшлагах болтаются! Чем Ал смотрел, раз заметил только что?

— А терапию ты принимаешь?

— Нет.

— Ну, хотя бы на учёте в «Центре СПИДа» состоишь?

— Нет.

— Холера такая, да почему нет?! — сорвался Ал.

— Потому что я сам знаю, как доживать с этой дрянью! — Лён тоже повысил голос.

— Причём тут «доживать»? Я читал, терапия…

— Квота на получение терапии ограничена, — оборвал его Лён. — Я не буду отнимать шанс на спасение у тех, кому оно нужнее, чем мне.

Это требовалось запить. Ал плюхнулся за стол, резким движением открыл жестянку с пивом и сделал большой глоток. Тёплое, х-холера.

— И кто из нас суицидничек после такого? — ровно поинтересовался он.

— Не суицидник. Смертник. Это несколько разные понятия.

Ну да, точно. Ал на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Значит, я правильно догадался, и в этом настоящая причина твоего, м-м, экспромта семь лет назад? Тебе было нужно, чтобы я сбежал от тебя-смертника сверкая пятками, — и ты этого добился таким вот оригинальным способом?

Лёну хватило совести отвести глаза.

— Да. Прости.

Как бы Ал ни был зол, он оценил, что фраза «это для твоего же блага» так и не прозвучала.

— Уже простил, зря я что ли тебе в челюсть врезал? Холера, Лён, я же чуть кукухой не поехал, когда привёз ноут — а тут мёртвая тишина за дверью. Добрых три часа на лестничной клетке просидел — хотел или тебя дождаться, или соседей, чтобы хоть что-то узнать. Спасибо Михе Бурому, который мне попался по дороге на остановку, — рассказал, что ты живой и всего лишь уехал.

Ал снова потянулся к пивной банке, но передумал. Посмотрел на землисто-бледного, как тогда, с вывихом, Лёна, и понял, что больше не злится.

— Очень больно?

Лён дёрнул плечом: — Полагаю, не больнее, чем было тебе.

Ну, что за человек? Ал взъерошил волосы.

— В общем, смотри. Я завтра отпрошусь с работы на полдня, и мы поедем ставить тебя на учёт и в очередь на терапию.

— Зачем?

— Затем, что пока жив — сдаваться нельзя.

Лён тихо хмыкнул, но Ал не дал ему возразить, продолжив: — И ещё затем, что я так хочу. Я хочу, чтобы ты жил. И больше ты от меня никакими экспромтами не отделаешься.

— Репей, — бледно улыбнулся Лён.

— Лучше бы ты котёночка спас, — с полной серьёзностью подтвердил Ал.

— Не лучше, — Лён наконец-то разжал пальцы, отпуская подоконник. — Не отпрашивайся с работы — я съезжу сам.

— Завтра?

— Завтра, — Он устало опустился на табурет. — Как раз повезу им свой рецидив и кучу менее интересных болячек.

Ал недоверчиво посмотрел на него — неужели и вправду передумал?

— Слушай, я не понимаю.

— Я подозрительно быстро проникся твоими аргументами?

— Что-то вроде.

— Видишь ли, возможно, я не совсем правильно понял, — Лён взял в руки не открытую банку «Крушовице», покатал в ладонях, — но похоже, что моя смерть тебя сильно огорчит.

Формулировка полностью в его стиле.

— Ты правильно понял.

— Ну вот. Я всего лишь больше не хочу тебя огорчать.

Ал только головой покачал. Веская причина жить, ничего не скажешь. И всё-таки…

— Хорошо, что мы встретились, — он не стал уточнять, когда.

— Да, — согласился Лён и с грустной усмешкой добавил: — Сраный я удачник.