Осколки прошлого (СИ), стр. 19

Лес оказался невелик и порядочно исхожен, однако других прогуливающихся они не встретили. Вдоволь набродившись в уютном молчании по песчаным тропкам, повернули к дому, и тогда Лён снова заговорил.

— Пожалуй, если проводить аналогию, то лучше всего с нарывом. Который постоянно ноет, ноет, ноет, хоть алоэ к нему прикладывай, хоть мазью Вишневского мажь. Но если рассечь плоть и вычистить гной, то он тут же начинает заживать. Поэтому я и сказал, что нам давно следовало поговорить. На любую тему.

Саня кивнул, счастливый такой его откровенностью, и сказал: — Только руку всё равно жалко.

— До смерти заживёт, — отмахнулся Лён.

Шутка вышла не смешной, но к Сане вдруг пришло одно важное понимание. Если он сам вспоминал о страшном диагнозе достаточно редко, то Лён — Лён помнил о нём всегда. И тут уже не могли помочь ни десяток разбитых мобильников, ни разбитые в кровь кулаки.

Комментарий к Осколок шестой. Весна

* Отсылка ко второму и девятому кругам ада Данте.

========== Осколок седьмой. Гнилуша ==========

— Справедливо, — не очень разборчиво сказал Лён и убрал ладонь от лица. Задумчиво посмотрел на перепачканные кровью пальцы, достал платок из кармана пальто. Разбуженная и оттого сердитая совесть Ала тут же выпустила когти.

— Холера, Лён, прости, я… — он осёкся. Сказать «не хотел» значило бы нагло соврать.

— Всё нормально, — Лён прижал ткань к разбитой губе. — Я заслужил. Говоря между нами, я бы на твоём месте одним хуком в челюсть не ограничился. И уж точно не стал бы обнимать — после всего, что было.

Уши и щёки Ала жарко вспыхнули. Блин горелый, ему уже четвертак стукнул, а он до сих пор по малейшему поводу краснеет, как девчонка!

— Где ты был?

И вопросы задаёт девчачьи. Если бы Ал мог, то с радостью затолкал бы эти три слова обратно в рот.

— Где я только не был, — грустно усмехнулся Лён. — Последний год, например, осчастливливал своим присутствием столицу.

— И надолго вернулся?

— Пока не знаю. Надо продать квартиру, закончить ещё пару дел, — Лён убрал платок, чтобы не мешал разговаривать. — А потом возвращаться.

Повисла пауза. Ал смотрел на Лёна, и ему казалось, будто стрелки часов кружатся назад, отматывая прошедшие годы. Стрелки часов… Холера, он же на работу опоздает!

Лён будто услышал последнюю мысль.

— Я так полагаю, ты прыгал под машину не из желания закончить свои дни, а торопясь на автобус?

— Да, я… Мне надо ехать сейчас, но, Лён, мы же ещё увидимся?

Сколько бы ни прошло лет — изумлять Лёна он не разучился.

— Если захочешь, — было видно, как Лён подбирает слова. — Я живу по старому адресу, можешь приезжать, когда тебе будет удобнее. Или не приезжать, я пойму.

Поймёт он! Много он вообще понимает!

— Я приеду сегодня вечером, после семи. Привезу пиццу, пиво и что-нибудь к чаю, — уверенно пообещал Ал. Протянул руку, хотя больше хотел снова обнять: — Так что до вечера.

— Хорошо, пусть будет до вечера.

Ладонь Лёна показалась ненормально худой и горячей, но в пожатии была прежняя сила, и Ал не придал этому значения. Как выяснилось позже, зря.

***

Лето началось с адского пекла под тридцать, которое обрушилось на город без объявления войны, резко сменив приятное майское тепло. Саня потел дома и на улице, в душных маршрутках и экзаменационных аудиториях, и единственным местом, где он мог хоть немного остыть, была охлаждаемая промышленными кондиционерами «Копейка». Даже Лён, уж на что стойкий бедуин, в конечном счёте сдался и надел рубашку с коротким рукавом. Правда, застёгивал он её по-прежнему до последней пуговицы, что ошалевшему от жары Сане казалось в некоторой степени мазохизмом. Сам он уже дошёл до расхаживания по квартире в одних видавших виды шортах, спать перебрался на пол — там было прохладнее — и, плюнув на приметы, разорился на поход в парикмахерскую, где ему состригли без малого год отращиваемые лохмы. После трёх недель этаких тропиков понижение дневной температуры даже на пару градусов было всеми воспринято, как праздник. Перемена погоды удачно пришлась на Санину вторую пересдачу физики, которая — по этой ли причине, или потому что преподавателю надоел настырный студент — наконец-то завершилась отметкой «отл.» в ведомости-«хвостовке». Таким образом Саня снова выгрыз себе повышенную стипендию, однако сил для радости у него уже не осталось. Всё, чего он хотел, выбираясь на конечной из сто тринадцатого «пазика», это поскорее прийти домой, забраться под прохладный душ, стрескать большую миску окрошки на хлебном квасе и уползти тюленить на балкон. В идеальном варианте балконную компанию ему составлял Лён, ремонтирующий очередную «халтуру» на шатком журнальном столике. Саню до сих пор завораживала экономная точность движений, с которым он оживлял абсолютно любую электронику. Это было сродни магии, и сам Лён разительно преображался в такие минуты. Почти поэтическое вдохновение прогоняло с его лица тени, придавая чертам несвойственную мягкость. Саня думал, что смотреть на такого Лёна можно бесконечно, и старая шутка о горящем огне и текущей воде здесь совершенно ни при чём. Если разобраться, то Лён в принципе был красивым человеком, а смотреть на красивое всегда приятно. Тут Саня обычно чувствовал, что уходит не в ту степь, и быстренько сворачивал размышления. Как сделал и сейчас, шагая по пыльному тротуару в сторону дома.

— Эй, друг! Да погоди ты!

Саня понял, что обращаются к нему, и обернулся.

— Привет! — сказал запыхавшийся «Адидас». Впрочем, сегодня он был вообще без головного убора. — Удачно я тебя встретил.

— Привет, — немного растерявшись от его дружелюбного тона ответил Саня. — У тебя ко мне какое-то дело?

— Ага. Сможешь передать дядь-Лёну…

Тут Саня уронил челюсть.

—…то есть Бритве, — поправился «Адидас», — что баб-Лена, то есть Елена Сергеевна, просила его зайти при случае. Она к нему дозвониться никак не может.

Саня поднял челюсть и сказал: — Передать-то смогу, только я ничего не понял.

— А чего тут понимать? — удивился «Адидас». — Ты, кстати, куда идёшь?

— Туда, — Саня указал рукой на далёкие пятиэтажки.

— Пошли вместе, мне к баб-Лене надо. Это там, где я забор красил.

— Я догадался, — Саня зашагал дальше. — А зачем ей Лён, то есть Бритва?

— Понятия не имею, — искренне ответил «Адидас». — Может, телек снова барахлит. Тебя как зовут?

— Саня.

— А меня Миха Бурый.

Они остановились и скрепили знакомство рукопожатием.

— Ну вот, — довольно сказал Миха. — А то непорядок: «крыша» одна, а как друг друга зовут — не в курсе.

На этот раз Саня успел поймать челюсть в полёте.

— В смысле, одна?

— В прямом. Дядь-Лён ещё зимой нас с Федяном крышевать согласился. Да пошли, пошли, чё завис.

И пока они шли, Миха Бурый коротко рассказал эпичную историю этого крышевания.

— Короче, в феврале дело было. Объявились тут какие-то козлы залётные, ну, и залупились на нас с Федяном. Жёстко залупились, мне кастетом по черепушке так въехали — чуть прямо там не кончился. Федян потом рассказывал, что двое меня как раз ногами оприходовали, а третий его мордой в снег макал, когда дядь-Лён появился. Ввалил им пиздюлей — Федян говорил, Чак Норрис нервно курит, — а потом они с Федяном меня до баб-Лены дотащили. Я трое суток в горячке провалялся.

Тут рассказчик замолчал — воспоминание было не из приятных.

— Короче, спасибо дядь-Лёну, что живой остался, — резюмировал он. — Когда оклемался более-менее, зашёл Федян и всё рассказал. А потом дядь-Лён пришёл баб-Лене стиралку чинить. Ну, я и попросился к нему под «крышу». За себя и за Федяна.

— И он вот так просто согласился? — Саня очень живо представил себе выражение лица Лёна, к которому с таким предложением обращается случайно спасённый гопник. Интересно, он про котёночка сказал или только вспомнил?

— Н-ну, — замялся Миха. — Согласился. Пообещал нас с Федяном научить правильно морды бить.