Boy made in Japan (СИ), стр. 3

Когда сам захочет, а сейчас — мальчишка всё еще девственник, что бы там о себе ни думал. Всё еще ребенок, это только его беспорядочно таскающиеся в поисках вакантного фаллоса расфуфыренные сверстницы уже давно не дети.

Пальцы выскользнули, Тайлер надавил ладонями на узкие бедра, заставляя нависшего над ним Энди до конца раздвинуть ноги. Протолкнулся, обжигая подмерзающие на свежем воздухе ягодицы густо намазанной тем же гелем с запахами клубничного разврата головкой, и, задыхаясь от долгожданного момента, протиснулся сквозь быстро сужающуюся плоть — было так горячо, так сладко, так интимно-близко, что впору забыть и о шумящей неподалеку пронырливыми автомобилями ночной автостраде, и о стрекоте высоковольтных проводов через дорогу, и даже о докучливых вездесущих комарах, закативших на радостях вампирью пирушку. Энди был вкуснее, его жрали охотнее и чаще, чем Тайлера, и это становилось хорошим поводом безнаказанно нашлепать по заднице, прикрываясь войной с кровососущими паразитами.

От шлепков Энди шипел, сжимался внутри, стискивая член в плену сокращающейся плоти, обещал потом непременно прибить нахального Хейза, забывал о своем обещании через секунду, когда толчки становились резче, сильней, напористей; запрокидывал голову, щекотал рассыпавшимся по плечам водопадом волос — с них давно стянули резинку, это был личный фетиш кучерявого бродяги, в них зарывались, их целовали, брали в рот, прикусывали, натягивали тетивой, а после трахали, принуждая согнуться в самой неудобной позе, пленяя и ритмично проникающим членом, и прихваченными то у виска, то на затылке длинными прядями.

Потом вдруг всё прекратилось, прервалось на самом сладком и интересном: Энди вроде бы уже почти притерся, уже расслабился, боль отошла, оставив один только кайф и наполненность, но Тайлеру, чувствующему приближение разрядки, понадобилось это продлить — он выскользнул, заставил ничего не соображающего мальчишку подняться, наклонил; Энди пришлось опереться ладонями о кожаное сиденье мотоцикла, прижаться к нему вспотевшим лбом, вдохнуть нотки машинного масла и бензина, позорно выставив задницу и прогнувшись в гибкой кошачьей спине, но ему, честное слово, было уже все равно, лишь бы только Тайлер поскорее снова вошел, лишь бы вернул прерванный ритм, лишь бы продолжал быть в нем, вокруг, везде, и лишь бы только снова стало хорошо.

Почувствовав повторное, чуточку болезненное проникновение, Энди нетерпеливо насадился сам — теперь уже Тайлер зашипел, ему тоже бывало больновато, когда щедро вылитая смазка испарялась, и трение становилось особенно острым. Боль добавила специй, Энди ухватили за тощие полукружья ягодиц, натянули до самого основания с щекочущими кудрявыми волосками на лобке и наполненными спермой яйцами. Шлепки бедер о бедра сделались рваными, частыми, бесконтрольными; внутри всё напряглось, налилось, Энди снова стало так невыносимо, что захотелось кричать — он и застонал в голос, кусая зубами обивку сиденья и оставляя на ней пятна слюны, пока Тайлер вбивался в него со всей яростью и жаждой. Член с трудом проникал сквозь растянутые стенки, пульсировал, до головокружительной рези обтирался о простату и наполненную нервными жгутиками плоть, а потом — Тайлер прижался, навалился, ухватил за волосы, мало что соображая, заставил задрать в беспомощности голову и в несколько мучительных для мальчишки толчков излился в его нутро, заполняя жгучим и невозможно горячим…

…А еще потом Энди долго елозил задницей по залитой вязким и липким старой скрипучей коже сиденья, исступлённо стонал, пока Тайлер, запутавшись волосами в его сжавшихся пальцах, завершал их близость, дарил ответное удовольствие, вылизывал, посасывал, водил по утонченному юношескому члену губами, обхватывал и перекатывал во рту яички, и забирал глубоко в самую глотку, когда Энди кончал, со смертельным унижением выплескивая струю полупрозрачного белого семени.

Когда они оба насыщались и успокаивались, возвращался чай ройбуш, возвращался просыпанный в пылу страсти на землю ликерный шоколад, возвращались звезды над головой и разговоры ни о чем, и Тайлер снова нес полнейшую околесицу, на все возмущения Энди уверяя, что он не сумасшедший, не псих — он просто пил бы каждое его слово, редкое и скупое, как выдержанное вино из бокала, если бы только мог и умел.

А за разговорами возвращались дороги — долгие, расцвеченные роем светляков-огней: желтых, синих, неоновых, флуоресцентных, цвета красного фосфора и саламандрового пламени; Энди почти дремал, обнимая Тайлера и прижимаясь к его спине, а тот ехал медленно, тот почти тащился улиткой. Под конец останавливал мотоцикл, слезал, стелил плед, садился по-бродяжьи прямо на откос и, укрыв мальчишку кожаной курткой от рассветной сырости, тихонько курил, кемаря и клюя носом, и сонно думал свое, наивно-глупое, убежденное:

«В Японии делают всё самое лучшее».