Boy made in Japan (СИ), стр. 2

Поил настоявшимся крепким чаем — иногда это был пуэр, иногда — «Эрл Грей», но чаще — африканский ройбуш, вобравший в себя экваториальную жару, трубный рев слонов и страшные сказки Черного континента.

Измученный вынужденной тишиной в пути, когда бесполезно говорить — все слова крадет шальной ветер, собирая в котомку себе на ужин, — заводил беседу, время от времени рассказывая что-нибудь из своей непонятной взрослой жизни, до которой Энди еще попросту не дорос и которая казалась чем-то непостижимым, удивительным, инопланетно-далеким…

…Вот, например, как сегодня:

— А я когда-то работал в приличном офисе. Недолго, правда. — Сигарета неуловимым движением коснулась губ, дымное облако окутало на миг, но Тайлер быстро отвел руку, с силой выдохнул в сторону — не мог бросить, а Энди смирился, и оба старались отыскать этакий «курительный компромисс», чтобы не разлучаться всякий раз, как одному требовался глоток никотина, а другому — свежего воздуха. — Носил костюм с галстуком — он мне чертовски шел, хоть и был страшно неудобен: стреноживал, душил; руки в нем не поднимешь и ноги не согнешь, а я всегда за свободу, котёнок.

Энди взбесился на случайно затесавшееся подозрительное словцо, не слишком хорошо понимая, что включает в себя свобода Тайлера Хейза, но тот будто угадал, растянул губы в довольной улыбке, докурил сигарету, затушил о каменелую глинистую землю и, отпивая глоток из крышки термоса, отчего чай начал остро разить табаком, пояснил:

— Свобода, котёнок, бывает разная. Не думай, что свобода — синоним распущенности, жизнь и без того до блевотины вульгарна. Она предлагает тебе выбор: жить по одобренному обществом распорядку или становиться изгоем. Моя свобода — в тебе и, наверное, в этих драных джинсах. Они делают меня легким и почти невесомым. Полюбуйся, какие прекрасные в них дыры! Чем больше дыр, тем свободнее джинсы.

Потом, запрокинув голову к прорезавшимся на небосклоне космическим дырам слепящих звезд, рисующих такие же свободолюбивые прорехи на черном куполе, потянулся к распахнутому бардачку, доставая коробку шоколадных конфет — «И когда только успел припасти?» — подумал Энди, — и, скомкав прозрачную пленку, протянул японскому мальчику.

Энди давно уже привык, что его кормят конфетами с ликером, которые он не больно-то любит, и дарят не особенно нужные цветы; поначалу списывал всё на чудачества Тайлера, чуть после смирился, но отними у него сейчас всё это — расстроился бы смертельно.

— Когда у тебя день рождения, котёнок? — зачем-то поинтересовался вдруг Тайлер.

— В июне, — смятенно откликнулся Энди, хмуря колючие брови. — Шестого числа.

— Уверен? — со смешком подначил кучерявый балбес.

— Уверен, твою мать! — огрызнулся Энди.

— А ты совсем не похож на эти самые «близнецы», — хмыкнул мужчина. — Где же двойственность? Одно только буйство. Но это хорошо, что в июне — увезу тебя куда-нибудь подальше, к морю. На целую неделю. Годится?

Сейчас над ними вольготно царствовал теплый сентябрь, впереди была затяжная поздняя осень с зимой, а Тайлер, значит, думал оставаться рядом с Энди еще очень долго и, быть может, если только существует это мифическое «всегда» — то и всегда.

— Годится, — ворчливо буркнул Энди, отводя взгляд.

Тайлер обхватил ладонями его щеки — всё еще по-детски округлые и припухлые, — и, не замечая истерики Энди, уверенного, что выглядит идиотским посмешищем, поцеловал тонкие губы, слизывая крошки шоколада, проталкиваясь языком в рот, воруя дыхание и забираясь так глубоко, что у мальчишки закружилась голова от сладостного удушья.

Переплел пальцы, потянул за руки, заставляя подняться с земли — плед упал с плеч, открывая светлую полупрозрачную рубашку, виднеющийся сквозь легкую ткань тощий торс, набухшие и затвердевшие от холода розоватые соски, острые ключицы из-под заманчиво расстегнутого на пару лишних пуговиц воротника — Энди, предвкушая продолжение, неосознанно облизнул пересохшие губы, и кончик языка скользнул юркой змейкой.

Тайлер Хейз показал ему притягательную сторону взрослости, лишил загостившейся восемнадцатилетней девственности — хотя мальчики совсем не так должны ее лишаться, — научил развратному удовольствию, научил всему, был первым и — в юности в это всё еще веришь, пусть юные мечты сбываются и не у всех, но все-таки иногда сбываются, — единственным.

— Иди сюда, котёнок, — пальцы уже вовсю хозяйничали на ширинке, расстегивали пуговицу, тянули книзу журчащую молнию. Ладони приспустили штаны, мельком огладили ягодицы, подтащили ближе к себе, заставили остановиться, расставив ноги по обе стороны от бедер по-прежнему сидящего на земле Хейза — тот вскинул поплывший взгляд на замершего в непонимании Энди и подался навстречу, обводя пальцами подобравшуюся напряженную мошонку и наполовину вставший мальчишеский член со всё еще закрытой крайней плотью головкой. Собрал подушечками каплю полупрозрачной смазки, проступившей на бархатном кончике, получил взамен неконтролируемую дрожь. До ломоты стиснул худощавые стройные бедра, двинулся вперед, подхватывая губами качнувшийся в предвкушении орган, предлагая погрузиться в горячую влагу готового дарить блаженство рта.

Энди охнул, прерывисто втянул воздух, чуть не подавился стоном, стиснул кулаки, запрещая себе подавать какие угодно признаки, что ему действительно нравится происходящее — но, черти, Тайлер ведь все равно знал, Тайлер умел выбивать эти стоны сквозь зубы, крики и учащенное дыхание, когда доводил свои изощренные игры до апогея.

Язык скользил по быстро твердеющему стволу, Тайлер отсасывал ему охотно, с наслаждением и искренним желанием доставить удовольствие, а Энди путался в мыслях, путался пальцами в его курчавых растрепанных волосах, стискивал пряди, когда становилось особенно хорошо, не замечая, как сам начинает толкаться в любящий рот.

Потом вынырнул из пучин, глотнул холодного воздуха, когда Тайлер ненадолго прекратил, обрывая ласки, тяжело дыша и коротко целуя утонченную раскрасневшуюся головку. Позволил до конца стянуть с себя джинсы, покорно высвободил ноги из штанин, перешагивая безвольно упавшую на землю тряпку, безрассудными глазами наблюдая, как Тайлер расстегивает свою ширинку, как стаскивает ткань, высвобождая орган собственный — оплетенный напряженными венками и куда больше размером, какой и полагается зрелому мужчине, разменявшему третий десяток. Долго пялился на его смуглый и толстый член, тормозил, а Тайлер ждал, никуда не торопя, когда Энди опустится на колени, зажмурившись и кусая губы, и сам на него сядет, касаясь нежными ягодицами изнывающей плоти.

Тогда Тайлер остановил, вытащил из кармана тюбик смазки — всегда носил его с собой, сволочь, а Энди, иногда натыкаясь взглядом на выволоченный в поисках ключей или денег карманный хлам, поневоле вспоминал, что они не изборчивы в выборе мест, они трахаются где угодно, стоит только вспыхнуть извечно тлеющим углям желания.

Пальцы в смазке, коснувшиеся промежности, показались уже привычно прохладными; Тайлер не спешил, он зачем-то размазывал ему пахнущую сексом субстанцию по члену, яичками — чтобы ладонь приятнее скользила, когда будет дрочить, — и лишь затем добрался до самой задницы, ощупывая пульсирующую анальную мышцу.

Он давно уже всовывал ему сразу два пальца — тело привыкло и легко принимало, через пару минут требуя большего, — находил ответственное за удовольствие местечко, массировал, издевался, смотрел на Энди прямо, в упор, кривил губы в блаженной усмешке, наблюдая за поволокой в сизых глазах и проступающим на щеках румянцем, начинал всовывать чаще, разрабатывая перед тем как войти: Энди всё еще было больно, едва доходило до главного, он шипел, матерился, кусался, долго привыкал, цепляясь за жилистые плечи мужчины и впивая в истерзанную спину дуги ногтей, и лишь потом позволял тому двигаться внутри себя, сперва помалу, затем — быстрее и чаще, незаметно постанывая от каждого случайного прикосновения к разбухшей простате.

Тайлер не мучил его, приберегая игры с болью на потом, когда им захочется разнообразить свою близость и когда Энди сам будет готов к чему-то жесткому, садомазохистскому и по-особенному соблазнительному.