Zero (СИ), стр. 8

— Ну, и мы с тобой смотреть будем. Кудряшки у тебя забавные, кстати, — сообщила она, щелкая пальцем светлые пружинистые барашки-завитки. — Давно хотела сказать, да забывала.

Саша непроизвольно отшатнулся, тряхнул головой. Неодобрительно покосился на ее пальцы в безупречном маникюре и честно ответил:

— Не пойду я ни в какое кино.

— Почему же не пойдешь? Не любишь кинематограф или не нравится моя компания? — кокетливо склонив голову на левое плечо, уточнила Катя; всё было очевидно, всё было кристально ясно без слов даже идиоту: феромоны струились вместе с ангелами и демонами, пойманными искусным парфюмером и запертыми во флакончик дорогущих духов. Катю полагалось хотеть, ее не захотел бы только круглый дурак или импотент — но Саша, который как раз относил себя к числу первых, испытывал лишь отвращение и неприязнь.

Саша, которому никогда в его жизни не прилетало женского внимания, в особенности — от таких форменных красоток, только и смог в исступленной панике, что выдавить обрывистое и ультимативное:

— Отстань! Сказал же, что не пойду!

Заторопился, подхватил свою кружку, стал выбираться из-за тесного стола, а она смеялась над ним, над его неуклюжестью, над угловатыми и неловкими движениями, и под конец этого кошмарного чаепития, в священном ужасе от нее шарахаясь, Саша отчетливо осознал, что нет, Катю он не хочет.

Он хочет — до удушья, до вяжущей сладкой беспомощности, — того мужика в трубке.

И это было самое катастрофическое осознание за всю его пока еще недолгую жизнь.

========== Как Цой ==========

— У нас на пенсию сотрудник ушел, и меня приняли в штат.

— Так ведь это же здорово? — осторожно уточнил клиент, который, строго говоря, клиентом для Саши давно уже быть перестал. — Что-то я не уловил особой радости.

— Да не больно-то здорово. Я же ведь еще учусь… — начал объяснять ему Саша упавшим голосом. — Я просто стажировку проходил, а они меня на работу взять решили. И поэтому… поэтому график у меня теперь совсем другой будет, — вконец пришибленно закончил он.

— Другой график? — тоже заметно напрягся на этих его словах клиент, почуяв неладное. — И какой же?

— Суббота и воскресенье… — обреченно выдавил Саша. — Я на полставки до лета… на четверть даже. И день неполный.

— Вот же блядь, — коротко и емко заключил человек: новость эта стала для него полнейшей неожиданностью, сногсшибательной и неприятной. Огорошенный, сбитый с толку, расстроенный едва ли не больше самого Саши, судя по воцарившейся по ту сторону цементной тишине, он попытался что-то сказать, не решился, скомкал, задавил это и понуро произнес: — Когда ты… там теперь? Часы хоть назови.

Саша торопливо назвал, ощущая за собой сильную вину: он нарушил всё, что только можно было нарушить, попрал ногами профессиональную этику, сам привязавшись к клиенту и допустив ответную привязанность, и если бы этот клиент не обретался на другом конце разделяющего их провода, если бы приходил лично, если бы, если…

То, возможно, Саша еще много чего ухитрился бы нарушить и попрать из выученного назубок кодекса.

К счастью-несчастью, между ними пролегала воздушная пропасть, километры улиц, тайна личных данных, обоюдная недосказанность, и ничего иного, кроме как смириться и ждать в свой выходной драгоценного звонка, ему не оставалось.

— Ладно, — сказал вдруг человек, придя в себя и немного успокоившись. — Может быть, так оно в чем-то даже и лучше. В будни я обычно занят мыслями о работе, так что другие мысли меня редко одолевают. А вот в выходные, как только оказываюсь один… Там порой накрывает по-черному. Буду звонить тебе в выходные. Можно ведь?

— Конечно… — выдавил Саша, проклиная мирскую несправедливость: он и сам уже готов был куда-нибудь позвонить и спросить, как ему теперь жить, если угораздило вляпаться в такое безнадежное, клиническое дерьмо.

В тот судьбоносный день, когда Катя умелым демоном-искусителем вспорола ему грудину и вытащила на свет истинную аморальную сущность, дремавшую внутри, Саша понял, что пришла пора терзаний.

«Я, кажется, гей», — сказал он сам себе, зависнув в туалете у зеркала над раковиной и глядя на свое отражение. Отражение, к величайшему его потрясению и стыду, вошло с утверждением в поганый симбиоз: такой он гомик уродился на рожу, что страх просто, только клейма с пробой на лбу не хватало.

«Я гей», — повторил он дома, плюхнувшись на неразобранную кровать и в прострации уставившись в потолок, где болтались пестрым роем собранные и склеенные им цветные модели старых самолетиков. Полагалось бы испытать раскаяние, но он его не испытывал — наоборот, открытие его будоражило, волновало, по венам струилась ядовитая инсомния, и всю ночь напролет в голове возникали больные картинки, растленные образы, чистейшая содомия.

К утру, после двух предрассветных часов нервной дремоты, Саша уже окончательно смирился и безропотно принял свой обновленный статус.

Он понял, что проблема была не в этом. Проблема заключалась в том, что объект его порочной симпатии ни о чем даже не подозревал, что они никогда не пересекутся, не встретятся, что влюбленность — трагически односторонняя, и что шансов на взаимность у него ровно столько же, сколько и шансов на выживание у человека, оказавшегося по нелепой случайности в самом центре минного поля.

Неделя превратилась в каторгу, пять прокаженных дней повисли на ногах, как цепные кандалы с пудовыми гирями, и Саша влачил их с тягостью. К пятнице гири легчали, звенья слабели, и в субботу кандалы сменялись крылатыми талариями.

Он стал плохо есть, исхудал, под глазами залегли синеватые тени, а взгляд стал болезненным, блестящим, как у наркомана в ломке или душевнобольного по весне. Дошло до того, что Инга, высокая и тощая блондинка в круглых совиных очках, остающаяся по выходным за старшую, заметила его нездоровый вид и попыталась отправить домой, не понимая, что дома безнадега только глубже пускает в тело Саши губительные метастазы корней.

Человек звонил исправно, то спозаранку, то во второй половине дня, и тоже казался измотанным и грустным. Так продолжалось какое-то время, пока одним обычным воскресным днем, исчерпав свой сорокаминутный лимит с утра, за чашкой кофе с сигаретой, он вдруг взял и объявился еще и вечером.

— Да пошло оно всё, — сказал, будто опасался возражений. — Я тут подсчитал. Раньше мы три раза в неделю по сорок минут говорили, теперь — только два. Где-то еще сорок минут потерялись. Не понимаю, какого хуя я должен их недополучать. Так что — уж извини — звонить тебе буду чаще.

Саша и не думал ему возражать — он смеялся, чувствуя себя так, будто ему задаром отсыпали пригоршню счастья.

***

— Ты чего рыдаешь?

— Я не рыдаю.

— Мне-то не ври. Я тебе уже не первый месяц названиваю, как-никак. Можно сказать, твой VIP-клиент.

Дело шло к декабрю, и седые снега, повенчавшись с серым небом, залегли на зимовье. Зима входила в силу, скупо одаривала святочной темнотой неприступный город, хмурый и неподвластный дикому волшебству. Пахло то крепким морозом, то болотной оттепелью, машины разбрызгивали дорожную грязь, пешеходы месили на тротуарах соляную жижу, и установившееся сумеречное безвременье застыло в предвкушении пронзительного боя башенных курантов.

Саша отнес трубку подальше от лица, даже зажал ее ладонью для надежности, и попытался вдохнуть-выдохнуть, чтобы легкие прочистились, а голос перестал дрожать, надламываться и запинаться через слог.

— Да просто… звонки всякие, — бездарно отмахнулся он.

— Плохие звонки? — голос в динамике посерьезнел, растеряв поверхностное веселье, стал внимательным и чутким. — Да поделись ты, я не настолько бестолочь, насколько, вероятно, кажусь.

Саша молчал, пальцы сдавливали трубку так, что трескался пластиковый корпус; не стоило говорить об этом с клиентом, но с кем же еще было поговорить, если только ему одному и хотелось раскрыть душу?