Zero (СИ), стр. 20

— Но ведь я… я же работаю… — засуетился переполошенный Саша, не ожидавший от него такой решимости.

— Да класть на твою работу! — рявкнул Дмитрий Андреевич. — Уж сегодня — один день в году — точно класть. Мне ты сегодня нужнее, чем им всем. Мне ты всегда… нужнее. Поэтому либо ты идешь и отпрашиваешься, либо я вламываюсь к вам в офис и сам тебя отпрашиваю. И поверь, второй вариант тебе не особо понравится.

— Хорошо… — проваливаясь в какую-то блаженную воздушную яму, быстро согласился Саша. — Хорошо, — повторил он, а руки тряслись от предвкушения, холодели от паники, едва не роняли телефонную трубку. — Я скажу вам адрес. Сейчас…

Он назвал ему улицу и номер дома, параллельно слушая, как громыхает дверь, как скрипит ключ, как раздаются торопливые шаги вниз по лестнице, из подъезда, на свежую зимнюю мокрядь — унылую, туманно-снежную, в серебрёной декабрьской сбруе. Бросился к окну, будто мог в нем что-то увидеть, но нашел за стеклом только серые высотные дома и тяжелые дождливые хлопья, потихоньку укрывающие улицы белым подталым снежком.

— Саша… — вдруг спросил Дмитрий Андреевич, различимо хлопая дверцей и заводя машину. — Я скоро приеду. Здесь чуть меньше часа ехать. Скажи мне, как я тебя узнаю?

— На мне куртка клетчатая будет… — беспокойно покусывая губы, ответил ему Саша. — В красную и серую клетку. Волосы у меня светлые и вьются, кудряшки такие дурацкие, — заранее извиняясь за собственную специфическую внешность, торопливо закончил он.

— А я в черном пальто буду, — в свою очередь сообщил ему Дмитрий Андреевич. И, подумав немного, прибавил: — Шатен я. Рожа не особо бритая… Щетиной зарос — как-то не до того было, чтобы бриться, ты уж прости, — извинился он. — Не до того и не для кого. Вроде бы ничего примечательного во мне и нет. Свитер на мне вязаный белый с высоким воротником…

С этого момента время потянулось мучительно медленно, укутав сумеречный кабинет, озаренный искусственными лампочками, невыносимой тишиной. Где-то в соседнем офисе хохотали, звенели бокалами; хлопала пробка от шампанского, ударяя в подвесной потолок и, кажется, намертво застревая в квадрате гипсокартона. Снаружи оглушительно взрывались петарды, в приоткрытую оконную створку изредка наносило жженым порохом, и ветер, время от времени врывающийся порывом сквозняка, трепал блестящие дождь-нити, звенел стеклянными шариками, легонько сталкивая их боками, норовил опрокинуть смоляные еловые ветки, воткнутые в срезанную половинку двухлитровой бутылки.

Всё постепенно растворялось в этом канунном стазисе, погружалось в полуденный полумрак, утрачивало силу, превращаясь в темную сказку, нашептанную зимой; часики тикали, и с каждой ушедшей секундой Сашу лишь сильнее охватывали безверие и уныние.

Прошли еще пятнадцать минут, затопленные тишиной, и вдруг в этом нерушимом безвременье ему почудилось, что где-то к зданию подъехала машина; послышалось, как хлопнула дверца — а сердце от волнения едва не выскочило из груди, оголтело заколотилось, пробивая ребра.

Зазвонили телефоны, подхватывая его радость и рикошетом возвращая усиленной стократ.

Он поднял трубку — горло перехватило волнительным удушьем, и с трудом удалось выдавить из себя пару слов, — тут же получил слова ответные — нетерпеливые, требующие, чтобы он скорее вышел навстречу.

Тогда Саша с отчаянием и надеждой обернулся к Наташе, единственной, кто еще мог его выручить. Долго мялся перед тем, как собраться и попросить:

— Послушай… мне очень нужно уехать. Я знаю, что это свинство, но не могла бы ты… Я потом тебя подменю, обещаю!

— Сильно нужно? — сощурившись, уточнила Наташа, судя по всему, мысленно прикидывая, какую выгоду можно извлечь из одиночного пребывания в офисе.

— Сильно, — униженно, со стыдом признался он.

Наташа немного подумала, покосилась на него из-под розовой хипстерской челки, сдувая ее с глаз.

— Иди себе с миром, дитя мое, — выдала она наконец глумливое напутствие, щелкая мышкой и загружая какой-то фильм — безобразный, судя по вступительным кадрам, мельтешащим на экране. — Благословляю тебя безбожно грешить эту ночь и предаваться разврату, пропустить президентскую речь, упасть мордой в тазик с оливье и проснуться в чужой квартире в синей балетной пачке наголо…

Дослушивать Саша ее не стал.

Он схватил с вешалки куртку, выскочил из кабинета, накидывая на ходу, вприпрыжку спустился по лестнице и только у самого выхода притормозил, замедляясь и ощущая за грудиной безумный трепет.

Толкнул увесистую дверь, ухватился непослушными пальцами за покрытые влагой стальные перила…

На подгибающихся ногах спустился по скользящим ступеням и наконец увидел его, выхватил шальным мятущимся взглядом, узнал: пальто, белый свитер, небритость, тяжелые тени под веками.

Угодил в распахнутые объятья, услышал голос, который выучил до последней нотки, до легкой табачной хрипотцы.

Смутился, спрятал глаза, ощущая чужое опаляющее тепло и вдыхая будоражащий одеколонный запах, терпко настоянный на сигаретном дыме.

— Саша… — позвал незнакомо-знакомый человек, обхватывая ладонями его лицо, ощупывая шероховатыми пальцами щеки и приподнимая за подбородок. — Сашенька… Да посмотри же ты на меня!

Пришлось подчиниться, вскинуть подернутые поволокой глаза, сталкиваясь с ответным туманом в одержимых зрачках. Дмитрий Андреевич долго глядел, обегал взглядом, внимательно изучал — а потом вдруг обхватил пятерней за затылок, склонился ниже, заставляя Сашино сердце сделать смертельный кульбит, и накрыл своими губами его губы, испуганно, но исступленно целуя и толкаясь в рот горячим языком.

В этот миг мир сошел со своей орбиты и отправился в межпланетное странствие пьяной юлой.

Камуфляжные ангелы кружились, срывая погоны с плеч, вальсировали по улицам, застывшим в преддверии праздника, пренебрегали великими важностями.

Небо хлестало мокрым снегом, швыряло хлопья за воротник, но теплая рука ложилась сверху, притягивала покрепче к себе, согревала и жадно оглаживала подушечками мерзнущую кожу. Сумерки густели и наполнялись синевой, петарды и фейерверки складывались в канонаду, предваряя инистого старика с ветвистым посохом и пустым мешком за хмельными плечами, а большой бескрайний город шумел, бурлил, не зная отдыха и сна.

Город бодрствовал, не смыкая глаз, чтобы нужные-не-нужные люди в нем вопреки всему обязательно находили друг друга.