Zero (СИ), стр. 7

А еще точно так же знал, что человек, существующий где-то рядом с ним, в том же самом городе, мог за минувшее время уехать, забыть, забить, отыскать себе другую отдушину. Он мог избавиться от своей проблемы — если та вообще существовала — и это было бы замечательно, это правда было бы замечательно…

Вот только Саше от этих мыслей почему-то хотелось пойти и выпилиться уже самому.

Полдня он просидел разбитый, опрокинул еще раз чашку, благо что на пол у кулера, забрызгав его сверху донизу кофейными разводами, долго отмывал, переводя весь небогатый запас салфеток, снова сидел, без былого запала отвечая на звонки, и таращился в окно, где приевшийся пейзаж засыпа́ло белыми хлопьями, сливающимися в сплошную молочную пелену.

И когда перед самым обедом внезапно зазвонил телефон, когда в динамике раздался знакомый голос, когда голос этот, спотыкаясь от волнения, жизнерадостно сообщил, что скучал и по своему персональному психологу, и по их регулярным сеансам-беседам — Саша чуть не сдох.

Он захлебывался воздухом, что-то говорил невпопад, смеялся, сбрасывал со стола то ручку, то листы, по невниманию намалевал на октябрьском отчете трех жирных котов и ворону и все-таки пролил кофе — второй раз за свой сумасшедше-счастливый день, — но даже не испытал за это вины.

Он был слишком счастлив впервые после долгой разлуки снова услышать своего бессменного особенного клиента.

***

— По случаю зимнего расставания! — гордо объявила Валентина Ивановна, водружая на тумбочку собственноручно испеченные оладьи и супермаркетную банку черничного джема.

— Валентина Ивановна, поздравляем вас с законным выходом на пенсию! Вы у нас прямо ветеран доверия! — Марья Владиславовна сняла очки, смяла в объятьях ладненькую старушку, даже попыталась прослезиться, но скупых слез на такое будничное событие не набралось, и пришлось ограничиться грустной улыбкой. — Вот и настала пора отдохнуть от тяжких трудов, пусть теперь дети и внуки вас развлекают, пора бы уже! Побольше гуляйте и воздухом дышите. И к нам заглядывайте, не забывайте. Звонить, надеюсь, не понадобится, — пошутила она, и все понимающе рассмеялись: юмор в этом месте вырабатывался специфический.

Саша смотрел, как коллеги подбираются поближе к длинному столу начальницы, рассаживаются вокруг, расставляют дымящиеся чашки по столешнице с заляпанной полиролью, а в голове сами собой зарождались странные, своевольные мысли: она ведь когда-то была совсем молодой, Валентина Ивановна, ее звали на работе Валей, она была почти как Катя или Вика, или даже как Саша — только и разницы-то, что в половых причиндалах, — у нее была вся жизнь впереди, но чары юности развеялись, карета обернулась в тыкву по ноябрю, «завтра» незаметно превратилось в «сегодня», и вся жизнь резко оказалась позади.

Годы неслись, кренились к закату; она наверняка нет-нет, а задумывалась о том, что скоро ей умирать, и думы эти были глубже и страшнее, чем у отчаявшихся клиентов-суицидников, чьей целью было сбежать куда-нибудь от жизни и ее тяжелых реалий.

От жизни сбежать всегда было можно, от смерти — нельзя.

Саша тоже бросил в чашку чайный пакетик с желтым ярлыком, потоптался у кулера, дожидаясь, когда тот согреет новую порцию кипятка, и застенчиво присоединился к коллективу и оладьям. Оказалось тесновато, так что он неуютно вклинился между Катей и Валентиной Ивановной, неосознанно чуточку побаиваясь первой и интуитивно сдвигаясь ближе к последней.

За столом сразу же начались утомительные беседы: поговорили с виновницей сомнительного торжества о планах на пенсию, о ее мечтах перебраться в дачный домик где-то в отдаленном Подмосковье, об осенних лесах и натюрмортах, которые она надеялась рисовать на досуге, о грибных вылазках в сумеречные четыре утра, о непрочитанных книгах…

Но отвлеченные темы быстро иссякли, и разговор неизбежно вернулся к одной-единственной, общей теме для всех присутствующих.

— Мне сегодня звонила такая несчастная девочка, подросток лет четырнадцати, умненькая — жалко ее очень, да чем поможешь, — начала Марья Владиславовна. — Отца нет, мать связалась с алкоголиком и сама с ним же за компанию стала пить, отчим девочку бьет — пока только бьет, кто знает, что дальше будет… В школе на этом фоне проблемы начались с одноклассниками. Девочка спрашивает меня: «Зачем мне жить? Ведь с каждым днем всё только хуже и хуже», а как я могу донести до ребенка, что нужно перетерпеть, вырасти, стать самостоятельной и выстроить свою собственную жизнь, такую, какую хочешь сама, не по чужому образу и подобию? Для них один год — вечность целая, они не верят, что со временем что-то может измениться, они этого не проживали на своей шкуре и не могут представить…

— Это и впрямь печально, — без особого участия согласилась Катя и вдруг, устроившись к Саше вполоборота, ехидно спросила, откусывая большой кусок оладьи и запивая таким же большим чайным глотком: — Твой-то суицидник жив еще?

— Суицидник?.. — переспросила Марья Владиславовна, обегая взглядом подчиненных. — Расскажите мне, а то я последнее время сильно занята и не в курсе, как там у нашего стажера дела.

— Да его постоянный клиент, — отмахнулась Катя. — Звонит только ему.

Постоянные клиенты здесь имелись почти у каждого, и Марья Владиславовна понимающе кивнула.

— Так, и что там с ним? — поинтересовалась она, обращаясь к Саше, но Катя ответить не дала — опередила, посчитав, видно, что в исполнении чудика-стажера выйдет не особо эпично.

— Да у него там, насколько я помню, ничего шибко страшного и не стряслось, — сообщила с уверенностью. — Очередной инфантильный симулянт. Ну что за мужики пошли, честное слово… Тряпки какие-то. Я понимаю, когда беда у человека в жизни происходит, это одно дело. А когда просто с жиру бесятся — этого мне не понять. Задолбал уже, наверное, своими звонками? — предположила она со смешком.

— Не задолбал! — неожиданно для себя огрызнулся Саша.

— Да неужели?.. — не поверила Катя. — Меня вот бесит, когда просто так, потрепаться, названивают. У людей реальные трагедии бывают, а эти только занимают линию. Но вы мужики, вам виднее… В самом деле, кому же, как не мужчине, понять великие мужские проблемы?

— Он мне еще ничего не рассказывал о своих проблемах! — снова резко осадил ее Саша: с ним творилось что-то неладное, ему не полагалось так реагировать, его не могло задевать, ему должно было быть все равно…

— Наверное, потому, что у него их и нет, — пожала плечами Катя. Марья Владиславовна благоразумно сменила тему — начала нахваливать оладьи и джем, хотя джем был куплен в супермаркете и хвалить его не полагалось, Вика давно стала со смартфоном единым целым и на мелочную грызню не реагировала, Люда то внимательно слушала Валентину Ивановну, то с тоской поглядывала за окно, и их уголок столика погрузился в тягостную тишину.

Катя не выдержала первая.

Стоило только Саше прилюдно ей возразить, проявив характер, обычно никоим образом кроме малость юродивого мировоззрения не проявляющийся, как она мигом за него зацепилась, словно рак-богомол, жуткий в совершенной своей красоте и настолько же смертоносный.

Пододвинулась поближе, обдавая невероятной смесью выпечки, «Стиморола» и пачули с орхидеей — «Ангел и Демон», она хвасталась недавней ценной покупкой, только вот от первого там явно остались одни только щипаные перья, — окинула нечитаемым, но до чертиков пугающим взглядом, постучала розовыми коготками по столу, точно кошка, подкарауливающая мышь.

— Зелёнкин! — наконец проникновенно выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, и Сашу передернуло с одного уже только звука его фамилии. — Чего ты всё нелюдимый такой? Пошли, в кино, что ли, сходим на выходных…

— За-зачем?.. — испуганно выдавил тот, от волнения начав заикаться. — В какое кино?..

— В обыкновенное, — лаконично откликнулась Катя. — Ты реально блажной? Зачем люди в кино ходят?

— Фильмы смотреть, — безоружно, точно полудохлый моллюск, у которого против рака не было ни единого шанса, промямлил Саша.