Zero (СИ), стр. 18

— Дмитрий Андреевич…

— Да я, кажется, совсем с ума схожу… Ты-то хоть понимаешь, что я творю? Или ты настолько блажной, что в упор этого не видишь? Я тебе никто, я не имею никакого морального права тебя просить…

— Дмитрий Андреевич!

— Что, Саша?

— Я вас люблю, — выпалил он и в ужасе бросил трубку.

А после, сбивчиво извинившись перед Ингой, сдернул с вешалки куртку, начисто сорвав петлю, и под раскатистый трезвон телефонов вылетел прочь из офиса.

========== Танцы камуфляжных ангелов ==========

Всё было кончено, Саша знал это так же твердо, как и то, что солнце садится на западе и восходит на востоке.

В тот роковой день он выбежал на улицу, задыхаясь от своей дурной и бессмысленной смелости и едва ли замечая, что творится вокруг него в бешено вращающемся мире.

А в мире тем временем по дорогам проносились машины, расшвыривая во все стороны жидкую снеговую грязь из-под колес, тротуары покрывались тонким, еле заметным ледком, люди спешили, толкались локтями и сумками, метро было переполнено до отказа, и Саша оскальзывался на коварном льду, чуть не попадал под проскочивший на красный автомобиль, оказывался у самой кромки заградительной желтой линии на станционной платформе…

На платформе он вдруг опомнился, отшатнулся от края, в ужасе вжимаясь в безликую гудящую толпу за спиной, и испуганно вполз в вагон, хватаясь трясущимися липкими пальцами за стальные поручни.

— Боже, что же я наделал!.. — задавленный со всех сторон у дверей, простонал он, утыкаясь взмокшим лбом в заляпанное стекло с красноречивой надписью: «Не прислоняться!». — Что я наделал… — повторил он, в исступлении ударяясь об это стекло бедовой головой.

Он проклинал себя за всё разом: за опрометчивое признание, за брошенную от страха трубку, за стремительное трусливое бегство…

Отчаяние, беспросветное и глухое, укрыло его темным покрывалом, заботливо прикладывая ледяное дуло к виску. Остаток воскресного дня превратился в ад, ночь не принесла успокоения тоже, и до рассвета в восковой серой мгле Саша сидел на краешке кровати и нервно раскачивался, уставившись опустелым взглядом в одну точку на стене.

Что делал в это время Дмитрий Андреевич — он не знал.

Быть может, тоже психовал, бесился, материл тупого недоучку-психолога, гораздо больше тянущего на начинающего психопата.

Или же пил, заливая философские свои страдания.

А может, после их нелепого разговора всего лишь пожал плечами, удивленно и недоверчиво хмыкнул и через пять минут и думать об этом казусе забыл.

Но даже недооценённому самим собой Саше в последнее мало верилось: стоило только вспомнить, как тот упрашивал с ним поговорить, точно наркоман, выклянчивающий у своего закадычного дилера халявную дозу, так сразу же становилось ясно, что Дмитрий Андреевич наверняка переживает тоже.

Вот только, возможно, совершенно в ином ключе.

Утром Саша не выдержал и, вскочив с остекленевшими от бессонной ночи глазами, стал торопливо собираться. За окном по стальному подоконнику колотила дробью холодная декабрьская капель, на тротуаре мокрыми пятнами расползалась оттепель, никого из москвичей за день до Нового года не удивившая. Ранний межсветок замешивал фонарные желтки в синеватом льняном молоке, поднимающемся испариной от асфальта и бурой прелой земли у подножия деревьев, и праздник выдыхал тоскливое зимнее волшебство, от которого хотелось удавиться в петле.

Саша тихо выбрался в прихожую, стараясь не будить вернувшуюся со смены мать, обулся и под сонные шорохи пробуждающегося дома вышел в подъезд, аккуратно повернув в замке разразившийся громким щелчком ключ.

Он доехал до работы, да только войти в здание, подняться на нужный этаж и объявиться перед изумленными коллегами не хватило духу — Саша топтался у крыльца, переминался, мерз на сыром ветру, задувающем под куртку и пробирающем до костей, шатался туда-сюда, не решаясь ни сунуться внутрь, ни развернуться и уйти.

Дмитрий Андреевич наверняка безуспешно пытался до него сегодня дозвониться, даже прекрасно понимая, что все эти попытки провалены изначально, но Саша, хоть убей, пересилить себя не мог.

Ему было страшно до полусмерти, в груди переключался какой-то невидимый тумблер, и начинали отказывать конечности, стоило только представить голос Дмитрия Андреевича — осуждающий, грустный, отчужденный, не принимающий его жалких чувств, — но еще страшнее было голоса этого никогда больше не услышать.

Впрочем, работа поджидала уже завтра, издевательски помахивая перед носом штрафной карточкой внеурочного дежурства, Дмитрий Андреевич был об этом прекрасно осведомлен, и Саша не знал, благословлять ему или же проклинать это случайное обстоятельство.

***

Поздним утром тридцать первого Саша заявился с видом смертника, приговоренного к страшной и мучительной казни: бледный, полуобморочный, слегка живой. Зацепился мыском ботинка за провода, торчащие из-под стола Ларисы Алексеевны, чуть не выдрал с корнем сетевой кабель — благо что отругать его за это было некому, — и наконец-то грохнул на осколки свою многострадальную кружку, даже не донеся ее до кофечайной тумбочки и кулера.

Во всем офисе, увешанном серебряными нитями блестящего новогоднего дождя, белыми бумажными снежинками и старыми шариками с затертым слоем алюминия, выуженными из чьих-то антресолей, были только Марья Владиславовна, Наташа и он.

— Я сегодня пораньше, — тут же, как нарочно, объявила первая, снимая сумку со стеллажа рядом с собой и убирая в нее футляр с очками. — Справитесь тут без меня. Если что — я на связи.

Саша покосился на нее, потом — на телефон, обернувшийся могильным надгробием и упорно безмолвствующий, и забился поглубже в кресло, в ужасе ожидая непонятно чего и страшась ничего так и не дождаться. Марья Владиславовна порылась в шкафу, выудила оттуда свой бордовый пуховик, уже было накинула на плечи, как вдруг телефоны непредвиденно воскресли и разлились по офису настойчивой трелью.

Она замерла, окинула кающимся взглядом двух своих подчиненных: Наташа разговаривала по сотовому, принимая новогодние поздравления от кого-то из друзей, Саша же — странное дело! — продолжал сидеть сомнамбулой, не сдвигаясь с места, и она замешкалась, отложила пуховик, неохотно сняла пиликающую трубку.

Саше не нужно было даже гадать, чтобы обострившимся чутьем уловить, от кого был этот ранний предпраздничный звонок.

Коротко пообщавшись с человеком на том конце провода, Марья Владиславовна подняла нечитаемый взгляд на Сашу и безжалостно сообщила ему:

— Саша, это твой постоянный клиент. Он требует, чтобы я переключила на тебя. Переключаю?

— Нет! — в панике воскликнул Саша, накрыв руками голову.

— Но это твой клиент! Возьми немедленно трубку!

— Нет, — простонал он — а внутри всё тряслось и молило, чтобы только заставили, чтобы сунули эту трубку в руки, в зубы, к уху.

— Александр Зелёнкин, я тебя уволю, если ты сейчас же не примешь звонок! — сердито пригрозила Марья Владиславовна, на ходу засовывая руку в рукав пуховика и торопливо собираясь домой.

Пришлось отвечать, и Саша обреченно — но вместе с тем взбудораженно, взволнованно, — подполз к телефону.

— Да, — жалобным, сдавшимся шепотом выдохнул он.

— Ты зачем тогда трубку бросил? — сходу же получил он разъяренный вопрос. Не дождавшись ответа, Дмитрий Андреевич — а это был, конечно же, он, — потребовал еще строже: — Ты зачем такое говоришь и трубку тут же бросаешь? Да разве так можно? Что я должен был думать?

— А что… что вы подумали?.. — еле ворочая заплетающимся языком, испуганно пролепетал Саша.

— Подумал, что ты шутишь надо мной. Или издеваешься. Или просто хочешь, чтобы я сгинул и никогда тебе больше не звонил… — Дмитрий Андреевич казался окончательно запутавшимся, и по его несчастным, пронизанным горечью словам, Саша понял, что тот не врет, что действительно так думал всё это время.