Zero (СИ), стр. 19

— Нет, — беспомощно кривя губы, отозвался он. — Неправильно вы поняли… Я сказал вам правду. Поэтому трубку и бросил.

— Поэтому?.. — не понял Дмитрий.

— Потому что страшно было, — пояснил Саша. — Вы же первый, кому… Кому говорю что-то такое… Вы первый, — неловко закончил он и заткнулся, отдавшись целиком на чужую милость и пугливо вслушиваясь во взвинченное дыхание, льющееся из динамика. — Я же никогда никому в жизни не говорил того, что вам сказал.

— Хочешь сказать, что и правда меня любишь?

Саша тихо заскулил, ткнулся носом в стол, в рукав собственного свитера, побился лбом об столешницу и закончил тем, что, накрыв ладонями пунцовеющее лицо, невнятно промычал в телефон, зажатый между ухом и плечом и подвисший в ожидании ответа:

— Не могу-у…

За его спиной хлопнула дверью Марья Владиславовна, от греха подальше покидая новогодний офис, где творилось слишком много подозрительной чертовщины, и осталась только фоновая болтовня Наташи с неизвестным поздравителем.

— Что ты не можешь? — недовольно откликнулся Дмитрий Андреевич. — Ляпнуть и трубку бросить ты можешь? А объясниться — нет?

— Объясниться сложнее, — сдавшимся голосом выдавил Саша, принимая его правоту и смиряясь с законным, в общем-то, требованием. — Особенно когда знаешь, что это… безнадежно. Мне и сейчас до смерти страшно услышать, что вы на это скажете…

— А что я могу сказать, если даже не понимаю, в каком смысле ты это говорил? — где-то там, далеко от него, развел руками Дмитрий. — Ты мог иметь в виду слишком многое…

— Я имел в виду то самое, — перебил его понемногу смелеющий Саша. — То. Самое. Я вас люблю. Я вас хочу, если так вам будет понятнее. И поверьте, что мне действительно было очень непросто это сказать. Потому что вы, скорее всего, просто меня пошлете. Вот я и бросил трубку. И если вы попытаетесь воззвать сейчас к той самой деструктивной дряни, которая «мужик ты или нет», то — нет. Очевидно, я не мужик. Я — человек. И мне страшно до чертиков…

— Господи!.. — выдохнул Дмитрий Андреевич, потрясенный всем, что на него этим звонком вылилось. — Да ведь можно было хотя бы послушать, что я тебе скажу! Я же вчера целый день психовал и с ума сходил — боялся, что ты возьмешь да и не появишься тридцать первого.

— Я тоже боялся, что вы больше не появитесь, — в ответ заметил Саша. — И у меня было больше причин так думать.

— Черт с тобой! — выругался мужчина и закурил, давясь кашлем и, вероятно, вслед за своей любимой «зависимостью», скуренной за пару часов, распаковывая «страдания». — Давай сейчас говорить. И только попробуй еще раз трубку бросить! Я тебя, блядь, из-под земли достану! Найду вашу ебаную контору и за шкирку тебя оттуда выволоку! И мало тебе тогда не покажется…

Одновременно испуганный и обнадеженный этими словами, Саша поудобнее устроился в кресле, забившись в него на манер устрицы, и вяло пробормотал:

— Хорошо, Дмитрий Андреевич. Только говорите вы. Я ведь вам и так уже всё сказал…

Поворот оказался неожиданный; в трубке замялись, еще пуще закашлялись, и наконец — явно подстегивая себя «яжмужицкой» директивой, но даже так увиливая всеми силами, — взволнованно произнесли:

— Я же давно уже звал тебя встретиться… А ты отнекивался только и меня мурыжил.

Саша терпеливо молчал, и Дмитрий приободрился, заговорил увереннее и громче.

— Я ведь… не совсем идиот. Давно уже подспудно чуял, к чему оно всё катится. Только не перебивай меня сейчас, — предупредил он на всякий случай и продолжил: — Да, поначалу мне всё это было дико. Особенно после тех твоих слов. Как это называется-то? Каминг-аут, кажется? — Саша слушал его, затаив дыхание, и только пальцы его бездумно хватались за предметы на столе, то измельчая безупречным шредером важные бумаги, то переламывая пополам стеклянные гильзы шариковых ручек. — Вот после него. А хуже всего стало, когда это начало происходить со мной… Но знаешь, ты меня многому научил. Уж как минимум — тому, что нахуй их всех, нахуй порядки и правила, нахуй все «надо», «нельзя» и «должен». Я знаю только одно: хочу быть с тобой, Саша. Поэтому прекрати, пожалуйста… прекрати ты меня бояться. Ты ведь первый меня принял со всеми моими тараканами и половыми трудностями.

— Я… если бы это было так просто, — попытавшись вдохнуть сведенной грудью, но вместо этого издав какой-то жалобный всхлип, отозвался Саша. — Есть куча всего, что заставляет меня нервничать и трястись от ужаса.

— Что конкретно еще тебя тревожит? — деловито, будто и впрямь планировал разбирать каждый отдельный пункт, поинтересовался мужчина.

— Многое. Понравлюсь ли я вам…

— А я — тебе? — резонно откликнулся Дмитрий Андреевич. — Понравлюсь ли я тебе? Мне стыдно предлагать тебе такого себя. Учитывая, что ты всю мою подноготную знаешь…

— Вы мне нравитесь, — быстро проговорил Саша. — Чем больше я вас узнавал, тем сильнее вы мне нравились. И мне все равно, как вы выглядите, — твердо прибавил он. — Я ведь за всё это время ни разу вас не увидел, а полюбил. Значит, не во внешности дело.

— Когда? — помолчав немного, вдруг спросил Дмитрий, словно это было для него особенно важно. — Когда ты понял, что… Нет, я критически не могу это озвучить. Не могу, не удается осмыслить и поверить.

— Давно уже… очень, — голос Саши истаивал, еле звучал, сдавая под вынужденными признаниями. — Практически с первых дней.

— Почему же ты сразу не сказал?

— Это же было очевидно… потому что вы… любите женщин, — чуть слышно закончил Саша.

— Я люблю женщин? — устало откликнулся Дмитрий Андреевич. — Да я их, по всему судя, терпеть не могу! Налюбился уже, на целую жизнь вперед хватило… Это всё, или осталось еще что-нибудь?

Саша, давно ощущающий на затылке заинтересованный Наташин взор, просверливающий ему черепушку через толстые линзы очков-вайфареров в роговой оправе и пытающийся добраться до фриковатой бурлящей начинки, неуютно поерзал на кресле, шепотом произнес:

— Но я ведь… одного с вами пола… и как я могу знать, что вы… что у вас… Ну, то есть даже чисто теоретически, вы… сможете меня захотеть.

— Вот за это не переживай, — заверил его Дмитрий и с некоторой неловкостью продолжил: — Я тебя уже… Я и до этого докатился. Почему я, по-твоему, так с ума сходил?..

Сашу точно прошибло электрическим током — закоротило, затрясло, накрыло щемящей волной.

— Только не говорите, что вы… неужели вы меня представляли… — пролепетал он.

— Нет, блядь, маслом на холсте рисовал! — выругались в трубке: откровения, тем паче — взаимные, давались той стороне явно тяжелее. — Конечно, я тебя представлял, хоть и не знаю, как ты выглядишь. Твой голос, твои интонации… Дыхание твое… Имя твое произносил. Потом проклинал себя, башкой об стену бился, полз к телефону, звонил… Знал бы ты, сколько раз я звонил тебе, когда тебя на работе не было и быть не могло — на смех бы меня поднял.

— Не поднял бы, — быстро возразил ему окрыленный Саша. — Я бы обрадовался.

Дмитрий Андреевич замолчал, и его молчание длилось целую вечность, а Саша не перебивал — ждал, затаив дыхание, мысленно подсчитывая оставшиеся минуты, но в глубине души уже откуда-то твердо зная, что теперь их не разлучат ни пунктуальная автоматика, ни праздники, ни переброска смен…

И когда трубка наконец пробудилась снова — это оказалось больше, чем он мог пережить.

— Саша, Сашенька, — произнес Дмитрий, а его грубый голос спотыкался, рвался навстречу, не справляясь с эфирами и дистанциями. — Неужели ты, такой удивительный, существуешь? Как хорошо, что я тебя нашел…

На таком непривычном звуке привычного имени, произнесенного хрипловатым тембром, Сашу накрыло с головой.

— Боже, я сейчас сдохну, — взмолился он. — Пожалуйста… я сдохну, если вы не прекратите! И почему я вынужден сегодня дежурить?!

Этот риторический вопрос прозвучал с таким отчаянием, что Дмитрий не выдержал, матерно ругнулся, судя по звукам в трубке — вскакивая и хватая какие-то вещи.

— Говори, где тебя найти! — практически прорычал он. — я приеду, заберу.