Zero (СИ), стр. 17

Саша первым не выдержал, окликнул его, выдернул из тяжелого и отнюдь не медитативного транса, и тогда Дмитрий Андреевич встрепенулся, опомнился.

Одумался, кажется.

Неловко извинился перед ним, оправдавшись тем, что перетрудился за неделю, виновато попрощался и пообещал впредь не тратить чужое драгоценное время попусту, а Саша…

Саша проклял и себя, и его, швырнул трубку на подставку-зарядник, на глазах у перепуганной Ларисы Алексеевны вылетел из кабинета и долго прятался в туалете, всеми силами стараясь не разреветься — благо что мужской туалет на их этаже был зоной отчуждения, уединения его никто не нарушал, и только в дамской комнатке по соседству регулярно хлопали дверьми.

Что бы он ни говорил своему клиенту, а гордое «парни не плачут» было и в него вколочено так крепко, что делалось стыдно за каждую сопливую каплю, льющуюся по такому ничтожному поводу.

И он не плакал — он давился рыданиями, бил кулаком по стене, ощущая боль в острых костяшках, чувствительных, ни разу не пробовавших драки, и проклинал себя за то, что зачем-то таким вот уродился: неправильным, синим мутантом Marvel’а на просторах богатырской Руси-матушки, щенком редкой голубой масти среди палевых, чепрачных, пегих, муругих — правильных мастей, с кичливым клеймом Роскачества на холке.

В воскресенье Дмитрий Андреевич объявился с самого утра и показался Саше разбитым, смурым, невыспавшимся, будто всю ночь провел в тяжких думах за одиноким стаканом на тесной и сумеречной кухне, озаренной одной шалой висельной лампочкой под потолком.

— Поговори со мной сегодня подольше, — сходу попросил он. — Эти блядовы праздники на носу, ты-то небось тоже отдыхать будешь.

— Не буду, — возразил ему Саша, изрядно огорошив этим известием. — Дежурить буду с тридцать первого на первое.

— Правда, что ли? — не поверил изумленный Дмитрий Андреевич. И сочувственно поинтересовался: — За что тебя так? Офисная дедовщина?

— Вроде того, — уклончиво отозвался Саша, решив умолчать об атаковавшей его хищнице-Кате.

— Тогда, значит, я могу тебе позвонить, если вдруг что? — тоже уклончиво и с осторожностью поинтересовался мужчина, будто ступал по трясине и долго прощупывал ее перед каждым новым шагом.

— Конечно, — чуточку приободрившись, радостно и охотно дозволил Саша. А чтобы клиент в очередной раз не решил, что отвлекает его от важных дел пустой болтовней, прибавил: — Обещали, что много звонков быть не должно — ну, по опыту не бывает обычно, вот и… Звоните, если вам вдруг… скучно станет или что…

— Да я б тебе на всю ночь позвонил, — поведал Дмитрий Андреевич, будоража этим признанием и сотворяя в Сашиной груди целый вихрь, водоворот, тройное сальто на цирковой арене под слепящими софитами. — Только вот кому охота всю ночь выслушивать мою пьяную болтовню…

— А вы не пейте, — посоветовал Саша.

— Издеваешься, что ли?.. — резонно хмыкнули в трубке. — И что еще мне, по-твоему, делать?

— Со мной говорить, — ошалев от собственной честности, предложил ему Саша.

— Уволят тебя, если я всю ночь трепаться с тобой буду, — убежденно ответил Дмитрий.

— Не уволят, — мотнул Саша головой — он давно уже чуял, что человек на том конце телефонной линии по мановению какого-то хитрого волшебства чувствует и угадывает все его движения и жесты.

— Одно другому не мешает все равно, — уперся Дмитрий Андреевич и, припомнив недавний свой опыт, пообещал: — Дома пить буду, не переживай… проблем тебе не доставлю. — И вдруг ошарашил пугающим: — А жаль, что ты дежуришь, Саша. Могли бы с тобой пересечься, всё веселее было бы… Или ты обычно с семьей Новый год проводишь?

— Я… — замялся Саша, не зная, что сказать, и проклиная Катю с ее псевдодружеской просьбой. — Обычно с семьей, но…

Ему вдруг на секунду представилось, как они встречаются, долго неотрывно смотрят, изучают — может быть, обнимаются даже, дружески хлопая друг дружку по спине, — а после говорят: глаза в глаза, лицом к лицу, обдавая дыханием, смехом, обмениваясь улыбками, и совсем не так уж и невозможно было бы во всей этой праздничной кутерьме случайно оказаться чуточку ближе друг с другом, чем дозволительно, и, поддавшись взаимной гравитации, вдруг соприкоснуться губами — пускай по пьяни, пускай под действием притягательного запретного плода, пускай хоть так…

— Да всё я понимаю, — перебил его собеседник, точно перепугавшись собственных слов и быстро пойдя на попятную. — Чего я тебя напрягать буду… Не бери в голову! Я же понимаю, что наверняка уже надоел со своими звонками, что терпишь ты меня по долгу службы и из вежливости, так куда мне тебе еще и в праздник навязываться…

— Дмитрий Андреевич! — сердито перебил его Саша. — Я уже неоднократно просил вас за меня не говорить.

— Что я, идиот, что ли? — наотрез отказался верить мужчина. — Кого угодно бы заебло, если бы ему каждый день названивали и заставляли жалобы выслушивать.

— Вы мне редко звоните, — возразил Саша. — Всего-то дважды в неделю. Я соскучиться успеваю.

Он попытался сказать это как можно проще и небрежнее, со смешком, но вышло всё равно убийственно-искренне, так, что в трубке, судя по продолжительной тишине, ненадолго умерли и подавились вставшим поперек глотки словом.

— Саша… — заговорил Дмитрий Андреевич, и от того, как прозвучал его дрогнувший голос, виновнику всего происходящего сделалось страшно до холодных скручивающих узлов в груди. — Зачем ты такое говоришь?.. Ты хоть понимаешь, что… Блядь… Да понимаешь ли ты, что я уже два месяца только с тобой и общаюсь? Ни с кем кроме?.. И эта зависимость в чем-то намного страшнее сигарет. Оборвать — все равно что перекрыть воздух. Я сам осознал лишь недавно… Что, блядь, я натворил-то…

— Прекратите! — взмолился Саша — ему хотелось зажимать ладонями уши и орать, чтобы только не слышать этих признаний, каленым железом прожигающих насквозь и страшащих тем, что за ними вряд ли могло таиться что-то успокоительное и хорошее. — Да прекратите же вы! Не говорите так… пожалуйста!..

— Что — «прекратите»?! — взвился Дмитрий Андреевич. — Что мне делать-то теперь?! Я же понимаю, что… — он сделал глубокий вдох и выдохнул так тяжело, словно в легких его была не смесь кислорода с углекислым газом, а гремучий пропан. — Что я давно уже жить без этого не могу. Подсел, как гребаный наркоман… Ползу и ползу сюда к тебе за новой дозой. Ты проявил ко мне участие, и я был тебе благодарен, я думал, что это хорошо, но у этой медали оказалась и другая сторона: когда человек проявляет к тебе искреннее участие, это в чем-то ужасно, потому что ты хочешь этого участия снова и снова, ты нуждаешься в нем…

— Прекратите… — уже в полнейшем бессилии прошептал Саша, ощущая себя так, будто лежит в глубокой яме, и его закапывают заживо: вот падает один комок земли, другой, еще и еще, пока не превращаются в один сплошной задавливающий поток.

— …Ты его требуешь, не желая отдавать себе отчет в том, что у человека там своя жизнь, что человек вовсе не обязан уделять тебе время — даже в рамках его обязанностей это чересчур, тратить столько времени, — но когда ты вспоминаешь об этом, когда отключаешь телефон и запрещаешь собственным пальцам нажимать на кнопки, то неизбежно начинаешь задыхаться. Ты хоть знаешь, как этот ваш номер горячей линии у меня в справочнике записан? — вдруг резко спросил он.

— Как?.. — в отчаянии отозвался горе-психолог.

— «Саша» он записан. Не «Телефон доверия» и не какая-нибудь там «Служба психологической помощи»… И, веришь ли, мне всё еще хочется сдохнуть, только теперь уже по другой причине. Что мне делать-то… что мне со всем этим делать? Скажи!..

— Со всем… этим… — бессмысленно пролепетал Саша, облизывая пересохшие губы. — Не надо со всем этим ничего делать, — глупо выдавил он и сознался начистоту: — Я ведь тоже к вам привык. Я радуюсь, когда вы звоните. Так что… не надо ничего делать.

— Слушай, я же понимаю, для чего у вас эта тайна персональных данных существует, — обреченно вымолвил Дмитрий Андреевич. — Чтобы такие маньяки, как я, не донимали нормальных людей. А я ебанулся настолько, что готов тащить тебя Новый год вместе праздновать, тогда как у тебя наверняка и без меня есть, чем заняться в праздники…