Zero (СИ), стр. 16

— И вы еще удивляетесь, что у вас импотенция? — практически взвыл на этой ноте Саша, подскакивая на кресле, мигом забывая про игру и даже не замечая, как изумленно оборачиваются на него Инга с Ларисой Алексеевной. — Тут ведь невооруженным глазом видна причина! Даже распоследнему дураку было бы очевидно, почему она у вас! Дайте-ка угадаю: после этой фразы она и началась?

Ответом ему из трубки пришла такая убийственная тишина, что на мгновение даже сделалось страшно. Саша спохватился, что, возможно, перегнул палку, сказал лишнего, слишком эмоционально среагировал, и попытался быстро сгладить:

— Да разве такой должна быть близость между людьми?.. Я хоть ни с кем ни разу не был близок, а и то понимаю… Когда ты с кем-то близок, то доверяешь и доверяешься, а не прикидываешься суперменом… со стальными яйцами, — закончил он, пугаясь собственной дерзости.

Но Дмитрий Андреевич оговорку про яйца оценил, разразился натужным смешком.

— Нет, Саша, — незримо покачал головой он. — Ты именно это и делаешь. Прикидываешься суперменом со стальными яйцами. Иначе тебя никто не примет. Сам по себе — такой, какой есть, — ты никому не нужен. Так что же, как его лечить, этот мой… недуг?

Голос его прозвучал печально, без особой надежды, и Саша, оскорбленный за него до глубины души, резко выпалил:

— Не надо вам ничего лечить! Да неужели… неужели за всё это время не нашлось никого, кто бы искренне вас полюбил и… и просто бы принял?.. Неужели не было… таких?..

— Конечно были, — мягко ответил Дмитрий. — Конечно. И по-своему даже любили, наверное… Только вот они терпели меня ради денег, а трахаться ходили к любовнику. Я не должен был этого знать, но знал. Что бы они ни говорили — с их лиц я считывал только разочарование. Все красивые слова и заверения были чистейшим враньем.

— Да что же это такое-то?.. — в отчаянии простонал Саша, впервые за свою жизнь столкнувшийся с суровыми реалиями взрослых отношений, с жестокими правилами брачных игрищ, и оказавшийся настолько ими потрясенный, что захотелось загодя от них откреститься и никогда ничего общего не иметь. — Что не так с людьми?..

Вопрос его — безусловно риторический — ожидаемо остался без ответа. Дмитрий Андреевич вздохнул, и сразу появилось тягостное чувство возрастной бездны, всегда пролегающей между теми, кто успел познать жизнь, и теми, кто только-только в нее вступил.

— Это всё естественно, Саша, — произнес он. — Я не хочу, чтобы ты считал себя некомпетентным… это не так, ты действительно большой молодец, только вот… дохлый это номер. Можно постараться и измениться самому, но нельзя заставить измениться других. Понимаешь?

— Понимаю, — грустно принял его правоту Саша, бездумно тыкая кончиком шариковой ручки в свою кружку с кофе и не замечая, как неотвратимо подталкивает ее к краю стола.

— Время, — вдруг ни с того ни с сего объявил Дмитрий, и Саша в первую секунду его не понял, а во вторую — в динамике уже разразились гудки.

Тогда он, уныло таращась на телефонную трубку в своей руке, запоздало осознал, к чему прозвучало это одинокое слово; казалось, будто говорили они совсем недолго, всего ничего, да и сказано было немного, но паузы между редкими фразами сожрали все отмеренные минуты.

И тут же в офисе снова раздался звонок, привычной каруселью вскачь проносясь по столам и оповещая разом всех присутствующих; «Я возьму!» — крикнул Саша и надавил на зеленую кнопку, в панике промахиваясь и чуть не набрав по нечаянности добавочный технического отдела.

— Я их сам теперь засекаю, — будто и не было этого короткого промежутка, их разъединившего, сообщил в ответ на его дежурное приветствие Дмитрий Андреевич. — Эти сорок минут. Мне удобнее знать, когда связь отрубят. — И, немного помявшись, как опоздавший ученик на пороге погруженного во внимание класса, осторожно вымолвил: — Я тут спросить хотел… Ты уж извини, если не в свое дело лезу…

— Вы можете свободно спрашивать, — заранее разрешил ему Саша и на всякий случай прибавил: — Что бы это ни был за вопрос.

Дмитрий Андреевич еще чуточку помолчал, делая ожидание совсем уж невыносимым, и аккуратно уточнил:

— А ты реально по мужчинам, или пошутил тогда?

Сашу его вопрос и огорошил, и в чем-то неуловимо обрадовал.

— Реально, — бесхитростно подтвердил он.

— И как они, эти отношения?

Вопросы звучали уязвимо, опасливо; человек заметно нервничал, вторгаясь в табуированную область и переступая страшащую черту.

— Я не знаю пока. Я ни с кем еще в отношениях не был, — честно признался Саша.

— Откуда ж тогда знаешь, что по мужчинам? — недоверие в голосе поднялось на пару градусов, заколыхалось, как пламя свечи на ветру.

— Просто знаю, — раздраженно ответил Саша. — Девушки мне не нравятся.

— А парни, выходит, нравятся? — сомнение всё еще отчетливо звучало в голосе Дмитрия Андреевича, но понемногу таяло, растворялось.

— Мужчины нравятся, — поправил его всесторонне странный мальчик-психолог.

— Вот оно что, — неопределенно отозвался его клиент. — И как ты это понял?

— Просто понял, и всё! Как люди понимают, что им нравится кофе, а не чай? Вы что, лечить меня собираетесь? — заподозрив неладное и заблаговременно оскорбившись, упреждающе вскинулся Саша.

— Нет, зачем же лечить? — незримо развел руками Дмитрий Андреевич. — Считай, что просто любопытствую… если это ничего.

— Ничего, — тут же добродушно позволил Саша, — любопытствуйте. Я же вас пытаю, допрашиваю.

Дмитрий рассмеялся.

— Оба мы, кажется, с причудами, — заключил он. — Наверное, именно поэтому друг друга и понимаем. Я тебе позвоню завтра, Саша? Разбирать больше нечего, так я просто поговорить позвоню. Как с человеком… и с другом.

========== Зависимость ==========

…А время между тем вплотную подбиралось к Новому году: ангелы на облаках курили чистейший бенгальский огонь, выдыхая пороховой смог, который окутывал город русой дымкой, и Саша неожиданно для самого себя на подступах к нему обнаружил, что впервые понимает Дмитрия Андреевича — грядущие праздники угнетали настолько, что лучше бы их и не было.

Лучше бы на их месте оказался второй октябрь, ноябрь, декабрь, пусть и сурочий, но спокойный; теперь же ему казалось, что стоит на перепутье, где если ничего не случится, то не случится уже никогда. Почему так работали условные рубежи, он не знал, только вот делали они это безотказно.

Дмитрий Андреевич звонил ему всё так же исправно, хотя звонков до праздничных дат с того памятного разговора оставалось всего два, и один они уже потратили — суббота миновала, а важного сказано так и не было.

Саша поначалу еще верил, что сказать сможет, что однажды, когда тот ему позвонит, выдохнет в трубку беспомощно-честное, доверчиво поднося на ладонях свое позорное голубое сердце, но эта способность — как и любая суперспособность в принципе — проявлялась лишь ночью: там он много чего говорил наедине с собой, таращась в потолок на качающиеся самолетики и вихляющую среди них гирлянду из крошечных разноцветных лампочек, а днем опять оборачивался в обычного стеснительного человека.

Но в этот субботний вечер ему почудилось, что и Дмитрий Андреевич как будто бы что-то сказать хотел тоже; как будто бы мялся, взвешивая мучительный груз важных слов, осекался, перекладывал их так и этак, тщетно пытаясь выстроить из простых букв нечто совершенное, как замерзший Кай — вечность из ледышек. Возможно, конечно, Саша всего лишь это себе придумал, и скорее всего это было бы так, если бы Дмитрий Андреевич, попирая ими же обоюдно прописанные правила и переступая все границы приличий, не позвонил бы и в третий раз за день.

На третий звонок сказать уже было нечего — он успел поговорить с Сашей и о погоде, и о политике, и о новых фильмах, и о мелких, ничего не значащих новостях, какие копятся в жизни любого человека, пока тот стоит в пробке, заходит в супермаркеты, читает ленту, пестрящую всеми сортами предпраздничного безумия, и в трубке висела долгая дышащая тишина, где иногда только слышалось, как на том конце провода перекатывают сигарету в губах, нервно сжимают мобильник и трут пальцами лоб так усердно, будто мечтают вызвать портативного джина.