Zero (СИ), стр. 13

— Ты сам-то когда-нибудь был с девушкой? — снова уличил его непомерно догадливый собеседник.

— Нет, — чуточку раздраженно ответил ему Саша.

— Девственник, значит?

— Я вообще, кажется, не по этой части, — совершенно спокойно поведал он, вспоминая все творящиеся с ним последнее время безобразия.

— А по какой же тогда?

— Ну, кажется… мне мужчины нравятся, — затаив дыхание и начисто, с треском перекусывая колпачок ручки, признался Саша.

Снова в трубке воцарилась тишина, на сей раз такая тяжелая, что ей без преувеличений можно было бы кого-нибудь пришибить, и Саша в этой невыносимой гробовой тишине ожидал приговора так же нервозно, как еще совсем недавно — его незадачливый клиент.

— Ясно, — чуть помолчав, с нечитаемой интонацией выдал Дмитрий Андреевич. А затем, открывая Саше чуточку больше своих искренних эмоций, обеспокоенно сказал: — Ты бы поаккуратнее с этим был. У нас не очень-то толерантная страна. Не дай бог тебя уволят — что я тогда без тебя делать буду?

— Вы лучше на вопрос мой ответьте, — напомнил ему Саша. — Мы ведь не обо мне сейчас…

— На вопрос твой… А, черти, как же это сложно!.. Но хорошо, буду с тобой откровенен: всё у меня стои́т, пока до постели не добираюсь. У самого с собой, когда занимаюсь рукоблудием — а последнее время только им и занимаюсь, — проблем никаких нет. Проблемы начинаются… с бабами этими, — озлобленно даже не выдавил, а прорычал он. — Ты девственник, ни с кем ни разу не спал, значит, и едва ли представляешь, на что они способны, столкнувшись с твоей слабостью в… да в чем угодно, черти! А в постели — так особенно.

— Знаю я, — тихо проговорил Саша, с содроганием припомнив, как атаковала его Катя на проводах Валентины Ивановны. — Хоть я ни с кем и не спал никогда, а… могу себе представить, поверьте. Ну, примерно. Реакцию, то есть, — он говорил невпопад, чувствуя себя не психологом, а деревенским увальнем, но, как ни странно, Дмитрий Андреевич на его бестолковость нисколько не рассердился, будто иного и не ждал.

— Ну, а если представляешь, — подхватил он, — то, думаю, мне нет нужды тебе объяснять, какие приблизительно эмоции вызывает у меня потенциальная близость… Да, я одинок, всё верно, но я бегу от них, потому что… Как тебя зовут? Скажи ты хоть какое-нибудь имя, чтобы мне как-то тебя называть, — попросил он вдруг, осекшись. — Не могу я так, душу безымянному человеку поверять. Я же не буду знать всё равно, настоящее оно или нет.

— Я Саша, — быстро ответил ему несчастный психолог, даже и не думая скрываться. — Оно настоящее, — прибавил на всякий случай — чтобы собеседник тоже знал, удерживая перед собой безликий образ с мягким и толком так и не поломавшимся голосом, как этот образ зовут.

— Саша, — повторил клиент, и на мгновение показалось, что он улыбнулся в трубку. — Так вот, Саша, одиночество меня хоть и душит, а отношения еще удушливее. Как представлю, что всё это опять по новому кругу: вымученное знакомство где-нибудь в соцсети, пустая болтовня ни о чем, обязательные комплименты в ее адрес — а внутри при этом, как в полом барабане, такая пустота, что и сам в свои слова не веришь… Назначаешь ей свидание, несешь цветы, даришь подарки, болтовня всё еще порожняя, чтобы заполнить разрастающуюся пустоту. Пытаешься с ней о серьезном — смеется, обижается, корчит дуру — а может, и не корчит… Смотрит на твою кредитку, на твой кошелек, на машину — да и черт бы с ним, что смотрит, я же понимаю, что с меня больше и взять-то нечего; я готов ее содержать, но до этого обычно дело даже и не доходит…

Саша молчал, внимательно его слушая, а за окном после вчерашней метели блистал морозным инеем совершенный зимний день — белый, сусальный, под гжелью синего неба и золотом столичных куполов, под зеркальными вышками небоскребов, над окрепшей каменелой мостовой. Там, за окнами их общего города, пели и танцевали рождественские ангелы в погонах и с камуфляжными крыльями, увенчанные затертыми красными звездами вместо нимбов, и дарили подарки, разбрасывая их широкой рукой, как скупую манну из сухпайка. За окном поджидали те самые, еще вчера упомянутые всуе светодиодные гирлянды, нарядные ёлки на площадях, ярмарочные палатки с медом, пряниками и глинтвейном, и — страшное новомодное слово — праздничные инсталляции, раскиданные по паркам и бульварам.

— Послушайте, — шепотом произнес Саша, когда Дмитрий оборвал свою речь и уныло замолчал; было тяжело говорить то, что сказать требовалось, но он говорил, монотонно и планомерно втыкая нож в собственное сердце, сочащееся свежей кровью. — Дмитрий Андреевич, послушайте меня… Я хоть и не опытный психолог, а все-таки понимаю, в чем дело. Вы же не любили всех этих женщин, вы встречались с ними только потому, что так было нужно, хотя кому и зачем — не знали и сами…

— Это ты так думаешь, — возразил ему Дмитрий. — Ты думаешь, что я их всех не любил — и ты, пожалуй, в этом прав. Я не любил большинство из них. Но… были и те, кого полюбить умудрился — на свою беду. Не так много, и слава богу. Если бы их было чуточку больше, я бы, наверное, не выдержал и давно шагнул уже под поезд, задолго до того, как познакомился с тобой… Я названивал им, умолял вернуться, а они только сочувственно отвечали, что не любят меня, бросали трубку, убирали мой номер в черный список… И я не осуждаю их, я же не идиот. Я никого из них не осуждаю — кому, в самом-то деле, нужен такой никчемный спутник жизни.

Саша не замечал, как впивается ногтями в собственную руку и раздирает ее до ярких полос, но тело, утратившее чувствительность, проиграло этот раунд, и внутри — там, где, наверное, могла обитать его душа, если только она существовала в этом мире камуфляжных ангелов, — болело гораздо неизбывнее и сильнее, а суицидальные слова, зависшие на кончике языка, так с него и не сорвались, и он заставил себя проглотить их, давясь едкой горечью.

В голове всё путалось, плелось, с трудом удавалось продраться через плотный бурелом из ревности, страха и стыда; Саша искал спасительную нить, чтобы ухватиться за нее, выбраться самому и вытащить своего клиента, но находил только обрывки засаленных бинтов с запекшейся коркой сукровицы.

— Я полный ноль, Саша, — безжизненно повторил человек прокуренным голосом. — Давай, что ли, придумай для меня какой-нибудь смысл.

Саша мог бы придумать, он бы правда мог предложить человеку какой-никакой, а смысл — хоть и сомнительный, если уж начистоту, — но вместо этого неожиданно для самого себя спросил:

— Когда у вас это началось?

— Что? — не понял его Дмитрий, сбитый с толку этим внезапным вопросом.

— Когда вы поняли, что с вами это… происходит. Когда оно началось?

— Когда началось?.. — призадумался мужчина, и Саше почудилось, будто видит, как тот потирает пальцами усталый лоб. — Мне кажется, что со мной такое было всегда…

— Тогда ваш первый раз, — мучительно выдавливая из себя слова, попросил его он, но Дмитрий ровно что почувствовал, ровно угадал настовую ломкость и надрыв в Сашином голосе, а только вдруг резко уперся, отказываясь поверять ему свою жизнь.

— Да не поможешь ты мне ничем, — как можно небрежнее отмахнулся он. — Ну, правда, прекрати ты уже, мальчик-психолог… Саша. Прекрати, не надо. Ты как рыба на отмели со мной бьешься, а толку не будет, уверяю тебя. Ты хороший человек, но человек — не Бог, ему не всё по силам…

— Это вы прекратите! — взвился Саша, по старой памяти вскакивая с места и под пристальным совиным взглядом Инги и двух других своих коллег вылетая в коридор. Там он остановился у двери, прислонился трясущимся плечом к притолоке, прижался щекой к стене вместе с трубкой, чтобы как можно меньше пробивалось помех, и повторил: — Прекратите, хватит уже за меня выдумывать и решать! Я хочу вам помочь, и помогу! Ваш самый первый раз! Что тогда произошло? — ультимативно потребовал ответа он, еле справляясь с самим собой.

Что-то было должно таиться там, в подернутом туманами прошлом: цепкие репьи не умели расти без корней, и корни их обычно забирались так глубоко, что с трудом удавалось найти и выкорчевать.