Zero (СИ), стр. 12

— Признались мне в любви, — нагло повторил он, от злости швыряя ручку на клавиатуру. Ему стало всё равно, он слишком хорошо осознал, насколько недостижим для него этот человек, находящийся на другом конце телефонного провода, и творить безрассудства было хоть и чуточку страшно, но волнительно.

— Вот же… блядь… — выругался Дмитрий. — В каком смысле я… это… сказал? Я же совсем не… Ну, не из этих.

Переживания его были настолько искренними, что Саше, чья широкая душа с трудом вмещалась в узкий костюмчик стервеца, мигом сделалось стыдно — он-то сам был как раз из «этих», а «этим», судя по одной уже только реакции Дмитрия Андреевича, полагалось у всех окружающих вызывать стойкую брезгливую неприязнь.

— Да всё в порядке, — грустно выдохнул он. — Не беспокойтесь понапрасну. Вы просто сказали, что я вам как брат.

— А-а!.. — успокоился клиент и облегченно выдохнул. — Ну, тогда и впрямь всё в порядке. Я действительно очень много с тобой говорю и, видно, успел прикипеть. Понимаешь, больше-то и сказать некому, да и слушать никто мою болтовню не станет…

— Вы бы и правда растолковали мне, в чем там дело, — устало попросил его Саша. — Я же вижу, что у вас полноценный экзистенциальный кризис, а вы всё о пустом. О чем угодно, только не о сути… Из меня, может, и не больно хороший психолог, но чему-то и я научиться успел. Я хочу попытаться вам помочь, правда. Если пойму, что сходу не справлюсь — книжки почитаю, поищу способ…

Человек в трубке замолчал, притих, и молчание это длилось так долго, что Саше на секунду стало страшно.

…А потом вдруг произнес — неуверенно, медленно, тщательно прощупывая почву перед каждым шагом:

— Слушай… я и правда хотел бы поговорить с тобой по душам. Если бы… если бы я только мог. А впрочем, ты же не баба, чтобы это осудить…

— Вы можете говорить свободно, — на всякий случай подбодрил его Саша, чувствуя, что подобрался так близко, как никогда еще прежде, и напомнил: — Звонки анонимные.

— Совсем-совсем анонимные? — недоверчиво уточнил клиент. И предположил: — А если я убийца какой-нибудь серийный и звоню, чтобы рассказать о своих «подвигах»?

— И такие, бывает, звонят, — пожал плечами поднабравшийся опыта Саша. — Только вот чаще всего их «подвигов» не существует… Они фантазиями делятся о том, как они кого-то расчленили и закопали под кустом сирени за гаражами… или о том, как сварили в супе соседку, доставшую их своей слежкой… Мне уже двое таких позвонили.

— Шутишь?.. — не поверил Дмитрий Андреевич и скептически хмыкнул: — А может, и впрямь расчленили?..

— Не расчленили, — убежденно возразил Саша. — Под конец разговора сознались. Сокрушались очень, что и хотели бы, а не могут, посадят же. В любом случае, это не наша работа. Исповедь не может быть анонимной и публичной одновременно. Если люди узнают, что анонимность выборочная, звонить сюда никто больше не станет.

— Значит, анонимные все-таки? — чуть поразмыслив и всё так же колеблясь, еще раз спросил клиент.

— Да.

— Ладно, — с тяжелым вздохом сказал он. — Слушай. Я гребаный импотент. Надеюсь, хоть у тебя-то хватит мозгов не винить в этом сигареты.

Новость свалилась на Сашу даже не как снег на голову — как громадная снежная глыба, отколовшаяся от ледника и по роковой случайности раздавившая его в лепешку: люди охотнее расскажут вам о том, как они убили свою соседку и сварили ее в каннибальском супе, даже если это правда, чем поведают такое — таким обычно не делятся, а прячут за семью замками и жрут «Виагру», чтобы только никто не узнал. И не трахаются. Потому как — тут же узнают.

Он, без малого психолог с дипломом, должен был сейчас что-то сделать с этим, как-то разобраться в причинах-следствиях, ведь иначе человек больше не позвонит — никогда-никогда уже не позвонит, не понимая, что Саше плевать и на импотенцию, и на семь замко́в, только бы снова и снова слышать его голос…

— Давайте попробуем как-то… это исправить, — дурак дураком пролепетал он.

— Ага, — с издевкой подхватил Дмитрий Андреевич. — Вот прямо щас и исправим. Может, еще в прямом эфире исправлять предложишь?

— А зачем… в долгий ящик откладывать… — пробивая верхний предел, потолок собственной блаженности, но от шока этого даже не замечая, согласился с ним Саша. И, чувствуя нехорошее искрящее напряжение по ту сторону провода, торопливо вымолвил: — Давайте как-то попробуем… причину найти. Чтобы исправить можно было…

— Ну ёб твою мать! — озлобленно ругнулся мужчина. — Врачи не исправили, а телефонная фея сейчас щелкнет пальцами, позовет розового единорога, тот блеванет радугой — и всё исправится!

— Врачи разные бывают, — не сдавая позиций и в панике лихорадочно выискивая, как подступиться к резко ставшему агрессивным клиенту, пугливо ответил Саша. — Давайте… я попробую… помочь.

— Да хуй с тобой! — не выдержал Дмитрий. И в отчаянии, почти что с надрывом, выдохнул: — Валяй, помогай!

На мгновение повисла тишина — гранитная, свистящая в ушах, — и стало слишком очевидно, что человек на грани того, чтобы бросить трубку, послать всё к чертям и навсегда прекратить их общение; и вроде бы никому по жизни не нужен был импотент, да и Саше по всем порядкам как будто не нужен был тоже — всё было верно, всё было так, но…

— Пожалуйста, — взмолился он, ощущая, как эти общечеловеческие мысли-морали проносятся сквозь его голову перелетными птицами и даже не задерживаются, не обнаружив там для себя ни единого надежного островка среди талой весенней воды. — Пожалуйста, — повторил чуточку тверже, — умоляю вас, только не выключайте телефон! Я не могу попросить их снять временное ограничение, иначе мне придется привлечь внимание к нашему разговору, но… Но если вдруг связь прервется — я прошу вас, перезвоните мне! Я же не вижу вашего номера…

Кажется, в голосе его было столько беспомощной мольбы, что человек невольно смягчился, неуверенно пообещал:

— Хорошо.

— И мне нужно будет с вами поговорить… очень откровенно, — с первородным ужасом представляя, что его сейчас ждет, добавил похолодевший Саша.

Всё, что ему снилось и грезилось, не имело никакого значения — перед ним был человек, который нуждался в помощи, и отказать в этой помощи он никак не мог.

А значит, следовало запустить свои руки в ворох грязи, выволочь ее всю наружу, разобрать по ниточке, по волоску, по последнему шматку черной гнили, чтобы докопаться до самой сути, чтобы понять, что с человеком происходит, и помочь ему из этого выбраться.

— Хорошо, — сделавшись предельно серьезным, где-то там, за проводами и телевышками, незримо кивнул Дмитрий Андреевич, и не осталось ни бродяги-Сириуса, ни Шерлока, ни Рассказчика — все эти образы были слишком пафосные, слишком лживые, слишком не те; они растворились, как не бывало, и Саша понял, что хочет знать его настоящим, без обманчивых масок и чужих безупречных обличий.

Не имея ни малейшего представления, как и с какой стороны подступиться к проблеме, он отловил за скользкий хвост первую мыслишку, пришедшую ему в голову, и бесстыдно-бездарно спросил:

— У вас это всегда? Без исключений, я имею в виду?..

— Нет, блядь, по настроению! — тут же закономерно огрызнулся человек. — Ты еще спроси, на кого у меня встает, а на кого — нет. И выведи из этой информации безупречную в своем идиотизме теорию, что надо выбирать себе баб покрасивше.

— Что?.. — ахнул Саша.

— Да был один такой эскулап, — ощутимо поморщился где-то в трубке Дмитрий Андреевич и, не удержавшись, закурил — Саша давно приучился различать сквозь шумы и шорохи, как он чиркает спичкой — или щелкает зажигалкой, по обстоятельствам, — и затягивается сигаретой. — Втирал мне, что де всё дело в том, что просто нужно бабу заводить фигуристую и смазливую. Тогда, мол, и стоять всё будет. А у меня ни на одну из них не стои́т. Вернее, стои́т, пока не доходит до дела…

— Стоп! — ухватился за эту обмолвку Саша, до чертиков перепуганный тем, во что волею судьбы влез. — Я вас об этом и спросил: всегда ли у вас… ну…