Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 88

Меч гениального фехтовальщика отправил на свет не один десяток врагов. Счет шел на целые дюжины покойников, аккуратно убитых отточенным движением клинка, что перерубал артерию — шейную, паховую, бедренную — как приходилось, но жертва не мучилась и истекала кровью за считанные мгновения, не понимая зачастую, что вообще умирает. Сейчас же в сознание мастера закрадывались смутные догадки о том, что это дело придется закончить глефисту, наблюдающему за боем беспокойными бесцветными глазами северянина. Он орудовал мечом, уходил от ударов, парировал, бросался вперед, атакуя, но не мог достать Ингвара, не позволяющего к себе прикоснуться, обмануть, сбить с темпа. Порой Моррен пытался начать легко, чтобы вложить внезапно в удар дикую мощь и импульс, но Ястреб, казалось, читал его мысли и улавливал работу его инстинктов, кромсая шелк воздуха саблями и не ведая усталости.

А фехтовальщик начинал сбавлять темп… обычно для победы ему требовалась минута. В крайнем случае — две, а сейчас он держался порядка десяти, работая увесистым клинком, от которого мышцы в правой руке натягивались канатами, готовые лопнуть и отказать. Держался. Дышал тяжелее, через рот, выплясывал вокруг Безликого тенью, но ноги шли медленнее, кисть плохо слушалась его, текла соленая капля по виску, склеивая блондинистую прядку, и перекашивало неуверенностью рот, пересеченный тонким шрамом. Сабли работали быстрее. Ингвар чувствовал его усталость и стремился окончательно измотать соперника, чтобы в пару движений прервать его жизнь, обагрив потертый гранит.

Сталь лязгнула о сталь. Изувер бледнел, понимая, что Сорокопут не выдерживает, хотя все еще не получил ни единой царапины. У него ощутимо дрожали руки, а он сжимал ими изношенный камзол, пытаясь скрыть страх. Страх не перед грядущим боем, а перед смертью фехтовальщика, который едва не пропустил в эту секунду удар.

Сабли свистели. Ястреб кружился, нападал, и Моррену приходилось пятиться назад, уже не атакуя, а лишь парируя удары неустанного противника. Звон оружия эхом разливался по помещению, от него факелы дрожали сильнее, и сердце Гюнтера сжималось. Он бы отвернулся, не желая видеть происходящего, выбежал бы из этого проклятого замка, но ему пришлось увидеть то, что случилось на его глазах, потухших вместе с тем пламенем в душе профессионального убийцы.

Усталость сделала свое дело, и кончик сабли полоснул руку. Этого движения было достаточно, чтобы надрезать сухожилия и заставить пальцы, сросшиеся с эфесом, разжаться. И прежде, чем первая капля крови приземлилась со звоном на гранит, Моррен раскрылся, а пара сестринских клинков синхронно рубанула крест-накрест. Ниточки, связывающие Изувера с мечником, перегорели, как сухие листья — мгновенно и без шанса собраться из пепла в сочный зеленый глянец. Меч с грохотом упал на пол, эхо падения ударило по ушам, и ноги воина подкосились. Доля секунд — и он упал на спину, раскинув руки. Сорокопут умер сразу же, мастерски вскрытый саблями. Только кровь расплывалась под ним чернильно-красным ореолом, заполняющим шероховатости многотонного гранита.

Глефа легла в руки Гюнтера черным двухклинковым чудом непередаваемой красоты. Это была изумительная работа непревзойденного оружейника, которая служила хозяину верой и правдой и теперь отправлялась в последний бой. Даже если Изувер зарубит Ингвара, больше она никого не нашинкует в капусту, прославляя имя легендарного мастера. Глефа обязана была предстать во всей красе, насладившись сражением, чтобы навеки затихнуть, лишившись металлического голоса.

Он был полон сил и какой-то безграничной жажды убить Безликого, трещал по швам от ярости и отчаяния, кои сыграли с ним злую шутку. Уникальное оружие вертелось в воздухе, не позволяя саблями приблизиться, но Ястреб так или иначе был спокоен, как море в полный штиль. Ему не за кого было мстить, не на кого было злиться, желая оборвать жизнь. Он действовал, руководствуясь холодным расчетом и собственным мастерством, многолетним опытом, выносливостью и ловкостью рук. Ингвар был сильнее каждого из легендарных убийц, и прекрасно это знал, сражаясь с глефистом, который, казалось, усталости не знал, был ловок и молниеносен, но слеп, обезумевший от потери Сорокопута.

Был обречен на смерть.

Не продержался и пяти минут.

Двери замка открылись, и в них замер Черный Алекс, понимающий, что за вмешательство в сражение рискует потерять голову от руки собственного приемного отца. Он так и остался там стоять, не прикасаясь к верному луку и неизменным стрелам, увенчанными маховыми перьями неизвестных черных птиц. Уже видел, что стало с Морреном, и понимал, что если Гюнтер не выстоит, если проиграет, он убьет Безликого, переступая через законы и традиции. Плевать ему было на право равного боя. Убийцы вырастили его, как родного сына, научив мастерству прерывания чужой жизни.

И Изувер оступился.

Он мог биться еще долго, возможно, и поверг бы Виртанена, но поскользнулся в растекшейся крови Сорокопута и потерял равновесие, чего так ждал Безликий. Сабля просвистела в размахе, прошла сквозь напряженные мускулы, словно горячий нож через масло. Гюнтер и звука не проронил. На гранит алым кружевом брызнула кровь, а правая рука, сжимающая глефу мертвой хваткой, упала, сократившись.

Изувер понимал, что это конец. Что суждено ему умереть от руки Безликого — предателя, поднявшего оружие на соратников. Ошибался, ибо воздух рассек короткий свист, и стрела прошла навылет сквозь грудь Ингвара.

— За предательство, — разлился по зале голос Черного Алекса, натягивающего тетиву вновь.

Сабли со звоном рухнули на гранитный пол. Император страшными глазами смотрел на обагряющуюся рубаху, прошитую бритвенным наконечником. Воздух разорвало снова, и очередная посланница смерти пробила его грудь, заставив упасть на колени.

— За Моррена.

Ловкие пальцы безошибочно достали черную стрелу, коя отличалась от стройных сестер особенным наконечником. Она послушно прислонилась к тяжелому луку, почувствовала у хвостовика давление тетивы и молниеносно преодолела дюжину метров, чтобы вонзиться в череп точно между глаз и выйти тремя осколками из затылка, брызжа кровью.

— За Гюнтера, — закончил, опустив лук, Алекс, и Безликий упал. На этот раз мертвый. Безоговорочно и абсолютно.

Стрелок бросился к Изуверу, стянул с пояса ремень, чтобы перехватить руку выше локтя и остановить кровотечение, но глефист отрицательно покачал головой и отдал приказ. Не попросил, нет. Заставил принести ему глефу.

— Что ты творишь? — ошарашенно спросил лучник, наблюдая за тем, как Гюнтер поднялся на ноги и, сжимая оружие левой рукой, приставил его: одним концом к груди, вторым — к полу.

— Похорони нас вместе, Алекс.

— Гюнтер!

— Тебе не понять.

И он, прикрыв бесцветные глаза, напоролся на бритвенный клинок, который вышел у него из спины, пробив насквозь сердце, в котором вместе со смертью Сорокопута перегорел огонь, волнующий душу десятки лет. Он умер быстро, тихо, от собственной руки. Ушел вслед за Морреном куда-то далеко, туда, где у них уже не было ни оружия, ни бессмертной славы, ни легенд, ведающих о страшных убийцах — светловолосом фехтовальщике и северянине-глефисте. Ушел в тот мир, где царил покой и благоговейная тишина. Где над головой высилось вечное чистое небо, раскинувшееся от горизонта до горизонта светлой лазурью.

Стрелок остался один в омытой кровью легенд зале. Все было окончено. Этот бой выигран, хотя победа досталась такой страшной ценой. Ему ничего не осталось, кроме как поднять морренов меч, чтобы коротко замахнуться и отрубить голову монарха, взять ее в руку и, нацепив маску каменного равнодушия, выйти к мятежникам, уже различимым в тусклом свете предрассветных сумерек.

И когда он вышел, поднимая трофей, с коего стекала все еще теплая кровь, то вздрогнул, потому что на его смуглую щеку сорвалась с крыши холодная капля растаявшего снега.

Весна, услышав весть о смерти Виртанена, выбралась из объятий лютой зимы и вышла на свет, любовно обнимая имперские земли нежностью живых рук, дыша на заиндевелую землю, из которой, набирая силу, пробивалась сочная травка. А совсем скоро тучи заволокут небо, чтобы тяжело вздохнуть и вдруг зарыдать, поливая почвы дождем, уносящим с собой пролитую кровь.