Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 87

Снежное поле поглотила тишина.

Из перерезанного горла чародейки медленно текла кровь, еще пару секунд назад льющаяся живым ручейком, а парень, упав на колени и прислонившись к груди своего наставника, выдохнул, слыша, как бьется его большое сердце. Тонкие разбитые губы не сдержали хриплого вздоха, чуть слышных слов.

— Как ты? — сорвался слабый шепот Реввенкрофта.

— Со мной все в порядке, Блэйк, — заверил его преемник, накрывая израненное тело снятым с плеч плащом. — Сотни больше нет. Сорокопут и Изувер нашли Ингвара, и теперь он обречен. Не двигайся, пожалуйста. Я помогу. Боги… твои волосы…

Сил сказать что-то еще чародей не нашел. Лишь едва кивнул и отключился, а адепт, повернув на пальце кольцо, уже вливал в него мягкость целительной магии, осторожно прикасаясь к обожженной груди, на которой не осталось и следа от скильфской вязи.

Его наставник жил. Не собирался умирать, одержав победу над Карателем и избавившись от страшного проклятия, едва не превратившего его в духа без сердца и разума. Теперь все было позади. Чары исцеляли его, унимая боль, а Аскель был рядом — живой и здоровый.

Все закончилось.

Их история завершилась наилучшим образом без слез черного горя и ужаса безумного отчаяния.

Однако сказка Ингвара еще ждала финала.

Финала, который он и представить себе не мог.

Комментарий к Глава тридцатая: «Пламя скильфида»

Предпоследняя. Ждем финала.

========== Глава тридцать первая: «Вечный огонь» ==========

«Снова весны прольются дождями,

Солнце душу согреет, как прежде…

Так должно быть, ведь тлеет в сердцах наших пламя,

Пламя вечное — это надежда»

Внешность бывает обманчива. Сколь же страшен бывает тот обман, вводящий в заблуждение созерцающих. И если каждый верил, что легендарные убийцы не чувствуют ничего и души их мертвы, как холодный камень, а вместо сердца хранит их грудь кусок угля, то истина перечеркивала стереотипы и столпы всеобщего мнения. Живы они были. Эмоции бурлили, спрятавшись под масками безразличных лиц. Для Гюнтера Моррен был чем-то более значимым, чем напарник.

Им было достаточно лет, чтобы не совершать ошибок и глупостей. Многолетний опыт, гибкий ум, понимание того, что любая привязанность — обречение их дела на провал. Действительно, узнай хоть единая душа об этой тайне — все покатилось бы в тартарары. Но Гюнтер упорно молчал многие десятилетия. Не проронил он слова и сегодня, когда они вдвоем, не позволив Алексу вмешиваться в их дела, вошли в кантарский монарший двор, чтобы поставить точку в этой кровопролитной битве любой ценой, когда так хотелось выговориться после стольких лет недомолвок. Изувер, гениальный глефист, прирожденный воин и северян чистых кровей, почитающий древние традиции и уважающий своих Богов, приносящий им жертвы, страдал всю свою жизнь, стоило ему однажды встретить на своем пути легендарного фехтовальщика. В его душе проснулось чувство, которого он боялся больше смерти, больше самых бесчеловечных пыток. Он страшился огня, который зажегся в один момент в его сердце и так и не погас, смиренно тлея. Изувер любил Сорокопута. Сорокопут не любил никого.

Это противоречивое, страшное чувство заставляло его ненавидеть себя и свое своевольное сердце, огонь в котором не хотел униматься. Это претило воле Богов, делало его неправильным, грязным, грешным, однако он был бессилен перед тем, что испытывал. Хранил тот пожар глубоко внутри, не показывая никому. Его тайна жила в сознании десятки лет, чтобы умереть вместе с ним. И сейчас, вероятно, возможность на то могла предоставиться.

Двери устрашающе проскрипели, пропуская их в каменную громаду без проблем. Здесь было настолько тихо, что от гробового безмолвия непробиваемая пелена закладывала уши, а шаги, эхом отражающиеся от поверхности, сотрясали душный воздух, пропахший страхом, металлической кровью и плесенью замковых подвалов. Гранитный холодный пол, голые стены, где крепились коптящие факелы, сталагнаты мрачных колонн, за которыми не стояло ни одного стражника. Звуки оканчивающегося боя не пробивались в это пугающее помещение, кое отчетливо напоминало склеп — обиталище бессмертного нетопыря, однако нетопырь, восседающий на безвкусном и грубом троне, все же бессмертным не был. В его жилах текла человеческая кровь с примесью магии, сердце сокращалось, качая ее по организму, что чувствовал боль, холод, жар. Он был реален. Реален, как и приближение пасмурного утра, красящего аспид неба в грязную мышиную серость. Безликий встречал старых знакомых безмолвием и тяжелым взглядом.

Он был по-простому одет. Черный кафтан до колен, наброшен поверх распахнутой на груди рубахи, широкий пояс, на который крепилась пара бессменных сабель и добротные сапоги. Темные волосы с проседью спадали на черные глаза, блестящие нехорошим блеском, как у черта. Он и сам походил на нечто сверхъестественное, внеземное, однако, опять-таки, был вполне реален. Сжимал жилистыми руками подлокотники и сидел, перекинув ногу на ногу.

Гюнтер и Моррен не бросались в атаку, стараясь расправиться с Ингваром в нечестном бою. Их обычаи были праведны, сражения — честны, как поединок дуэлянтов, даже несмотря на то, какая дурная слава ходила вокруг их образа жизни. И, разумеется, не могли они напасть исподтишка, без предупреждений. Им было, что сказать. Изувера одолевали нехорошие предчувствия… Профессионализм подсказывал ему, что ощущение смерти на этот раз более чем натурально. И это пугало. Он опасался за Сорокопута, холодно смотрящего на Безликого до невозможности спокойным взглядом светлых глаз.

— Ты не выйдешь отсюда живым, — прозвучал его равнодушный голос, оглашающий единственно верный приговор. — Ты знал, на что идешь, выдавая настоящее имя и обнажая лицо, знал, на что нарываешься, пользуясь своей силой в столь сомнительных делах. Надевая монаршую корону, ты вырыл себе могилу, Ингвар. Я знаю тебя десятки лет… Но мне не жаль убивать тебя. Не жаль обрывать жизнь того, кто нас предал. Вставай и доставай сабли, Безликий. Один на один. На смерть.

Гюнтер не смел говорить и слова против. Он, не прикасаясь к глефе, ушел с пути, чтобы наблюдать за сражением старших. Лидер на лидера. Уникальный меч против уникальных сабель — загнутых красавиц с бронзовыми гардами и гравировкой через всю поверхность клинка. «Честь и отвага» — петляли руны на первой сабле. «Верность и справедливость» — гласил холодный металл, бесшумно выбравшийся из мрака ножен на мрачный свет, ловя отблески танцующих факелов. Эфес слился с ладонями мастера, став частью жилистого тела. Монарх прекрасно понимал, что его святая обязанность — принять бой, исход которого он представлял себе весьма красочно и живо.

Здесь нельзя делать ставок. Результат был непредсказуем, когда в поединке сходились живые легенды, непревзойденные искусники ближнего боя, владеющие оружием с детских лет. Это был холодный, безэмоциональный поединок Сорокопута и Ястреба. Лишь грохнули сапоги о потертый гранит, лязгнула сталь о сталь и запела на несколько безумно длинных минут молниеносного сражения, в коем не различались неуловимые движения проворных рук.

Моррен чувствовал силу, рукоять меча в собственной грубой ладони — сухой и жесткой. Он замечал сверхъестественно быстрые движения кистей противника, на сумасшедшей скорости отражал град ударов пар сабель, высекая живые искры. Клинки оскальзывались, сталкиваясь, рассекали со свистом воздух, выкручивали сложнейшие финты, серебристыми молниями сияли в полумраке, подчиняясь жестам хозяйских рук. Сорокопут двигался с завидной скоростью и ловкостью, неведомым образом крутился, избегая ударов, парируя их и нападая в ответ, пытаясь сбить противника с толку обманным маневром, но Ингвар был неумолим. Его ястребиные глаза цвета угольных скал, нависающих над Седым, улавливали каждое движение, сигнал мгновенно доходил в мозг, и меч с лязгом сталкивался с преградой в виде стройных сабель, работающих независимо друг от друга, но каким-то образом слаженно, по очереди рубя и отражая атаки.