Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 83

— Начнем наступление, как только Хорст вернется с бастардом, — осведомил он мятежников. — Наш былой командир Сотни знает город и его тайны лучше любого из нас. Не думаю, что Ингвар трубит в рог, объявляя всем и каждому, что его солдат сбежал из армии и примкнул к восставшим. В Кантаре для него открыты любые двери. Что скажешь, Йенсен? Согласен рискнуть шкурой и привести юного наследничка в целости и сохранности к лютым безбожникам?

— Согласен, — хмуро подтвердил мужчина, и еще двое карателей разделили его мнение, лишь прочнее закрепляя ножны. Чародей и пара солдат, вооруженных мечами. Чем не ингваровская проверка, которая наведается этим славным поздним вечером в главную тюрьму, желая по поручению монарха забрать ребенка и передать его в более надежное место — сырую землю? Все честно и правильно. В духе Ястреба. В духе Безликого, поднявшего оружие на колдунов вследствие собственной обиды.

— Тогда время пошло. Полтора часа, Хорст. Полтора часа, и я считаю тебя мертвым поворачивая прямиком на кантарские ворота. Не мешкай.

Каратель лишь кивнул головой, сдержанно пожал лидерскую руку, своеобразно давая клятву, и вооруженной троицей пошел вперед, отчетливо различимый в только-только опускающихся вечерних сумерках. Полтора часа, и в глубокой ночи к ним вернутся в лучшем случае уже четверо. В худшем — только один. И этим одним должен быть не кто иной, как пятнадцатилетний Эдсэль ан Эридан Первый, которому суждено было занять трон и взять бразды правления в свои юные руки.

А тем временем Блэйк не без интереса посматривал на лиственную рощу, голую и черную в конце этой длительной зимы. Оценивал ее местонахождение — между холмов, в низине, приличные масштабы и тактические возможности. Уже знал, куда уведет Карателя, спасая сотни невинных жителей Кантары от смерти в огне, и уже решил, что так или иначе пойдет один. Не втянет в это дело ни старых камрадов, ни тем более Аскеля. Незаметно для всех исчезнет, чтобы сравнять рощу с землей и выйти из угля и пепла, из дыма и огня живым. Просто потому, что не мог погибнуть, бросая адепта одного.

Парень был рядом с ним, ждал часа наступления, держась верхом на тихой и покладистой Искре. Реввенкрофт наклонился в седле, шепнул пару слов. Обязан был их произнести, успокаивая собственную душу, в которой ожили сомнения.

— Будь осторожен, Аскель. Не лезь на рожон и держись со всеми. Я буду занят.

— Пусть Боги хранят тебя, — шепнул в свою очередь адепт и смолк, не проронив ни единого слова за установленные полтора часа, когда мятежники беззаботно разговаривали, находя в себе силы травить шутки и посмеиваться над особо удачными.

Сумерки сгущались.

Хорст остановился лишь перед дверьми главной городской тюрьмы.

Обшарпанные тяжелые доски укоризненно посматривали на него, напоминая о предательстве, однако былой командир не колебался. Плотнее закутался в плащ, скрывая отсутствие отличительных знаков на одеждах, и ударил носком жесткого сапога в двери, нарочно привлекая внимание. «И помните, парни, мы — сотенцы», — произнес он по пути напарникам, решаясь играть свою роль до конца, спасая ребенка без потерь и лишнего риска. Он не хотел терять тех, кто ушел из армии вместе с ним. Безоговорочно был к ним привязан, как к собственным младшим братьям.

Он ударил снова, да так, что дверь задрожала на прочных петлях. Окошко открылось, и на него устремилась пара водянистых мутных глаз надзирателя, который меры в спиртном, по видимому, не знал, ибо из тюрьмы дохнуло не только сыростью, плесенью и крысами, но и крепким перегаром, от коего перехватывало дыхание.

— Кто такой? — просипел человек по ту сторону.

— Хорст Йенсен, командир Сотни, по приказанию достопочтенного Ястреба Ингвара Виртанена прибыл. Давай открывай, не заставляй меня стоять на холоде. У нас дело.

Защелкали засовы, заскрипела тяжелая поперечная перекладина, и петли звякнули, а дверь, как и было велено, открылась. Перед глазами раскинулась мрачноватая картина: каменный пол, ледяные стены, сложенные из тяжелых скальных пород, нары и столик, за которым рубились в кости жуткого вида тюремщики. Мутная бутыль на том столике, пара коптящих факелов и крыса, пробежавшая вдоль стеночки и нырнувшая в канализационный люк с тихим всплеском, от которого тошнота подступила к горлу Хорста. Воняло перегаром, грязью и мочой. Симфония местных тюрем. Прямо-таки сказка.

— Чего изволишь, командир? — спросил надзиратель, посматривая на него из-под кустистых бровей.

— Изволю забрать заключенного и доставить на эшафот, — не колеблясь, ответил Йенсен. — Меня интересует мальчишка по имени Эдсэль. Имеется у тебя такой? Не говори. Сам вижу, что имеется. Веди, да поживее.

Пропитый мужчина не стал сопротивляться. Снял со стены дубинку, чувствуя себя с ней спокойнее, и, вооружившись факелом, побрел в практически непроглядную тьму, ведя в нижние этажи, промерзшие подвалы. Холод цеплял кожу, шарил лапами по телу, отчего по спине и рукам бежали мурашки. Крысы без умолку пищали, шуршали, бегая по коридорам, а надзиратель все еще вел, безошибочно определяя путь и отбивая дубинкой пальцы тем, кто тянул их вперед, выпрашивая еды и теплой одежды.

Рука заключенного схватилась за край короткого плаща надзирателя, потянула. На свое горе.

— А ну! Эх, с-сука! — рявкнул мужчина и что есть сил ударил по пальцам, ломая по меньшей мере два из них. Тюремные стены дрогнули от воя. Хорст был невозмутим, ибо в подобных местах, исполняя долг перед монархом, бывал часто, собственноручно сажая за решетки пойманных колдунов и выводя их на часовую волю перед казнью. Его не удивлял этот произвол. Он понимал, чего стоит тюремщикам слушать вопли круглосуточно, имея дело с теми, кто лишался рассудка, сидя взаперти.

Надзиратель нашарил нужный ключ, вставил его в замочную скважину и со скрипом повернул. Послышался лязг, замок раскрылся, и скрипнула, открываясь, кованая дверь, за которой царил кромешный мрак. Мужчина поднял факел выше, освещая просторное помещение — ледяное, сырое и устеленное соломенной трухой. Там, во тьме, боязливо забившись в угол, сидело серое существо, в теле которого жизнь держалась на честном слове. Босое, одетое в страшные лохмотья, не спасающие от холода, голодное и продрогшее оно казалось призраком, однако все еще было живым. Могло умереть уже на днях, не выдерживая бесчеловечных условий.

— Вставай, щенок, — просипел надзиратель. — Это за тобой.

Мальчик, однако, монаршего бесстрашия не проявил. Он был запугал и изможден. Явно огребал по первое число, считая ребрами удары, и просто-напросто боялся. Был ребенком, на худой конец. Пятнадцатилетним глупышкой. Надзиратель, не церемонясь, прошагал по камере, с отвращением схватил его за лохмотья и швырнул в ноги карателей. Эдсэль, не вскрикнув, упал. Разбил губы, ударившись о каменный пол. Все же поднялся, не поднимая головы и не отваживаясь проронить хотя бы звук. Йенсен опустил тяжелую руку на костлявое плечико. Позволил надеть на него оковы и повел назад, к свету, к выходу из этого ада. Мальчик оступался, плохо видя после кромешной темноты. Не падал, поддерживаемый командиром с обезображенным лицом.

Четверка не задержалась перед выходом. Мужчины не видели необходимости в убийстве тюремщиков, ведь те лишь выполняли приказ, коротая свои дни в промерзших подземельях. И только тогда, когда они вышли в переулки, кои накрыла ночь, остановились. Хорст присел перед мальчиком, повернул его окровавленное лицо на себя, укутал в тяжелый плащ, снятый с собственных плеч.

— Лезь на спину, малец, — тихо произнес он. — Боюсь, сапог на тебя пока не найдется.

Бастард молчал, подрагивал от холода и страха перед теми, кто, как он считал, вел его на казнь. Он прошел огонь и воду за месяцы, проведенные в заключении. Был смертельно истощен, запуган, забит.

— Ну, Эдсэль, не упрямься. Мы приведем тебя к тем, кто поможет. Скоро ты забудешь о холоде. Не бойся нас.

И мальчик послушался. Медленно чувствовал, как тело согревается под тяжестью грубой ткани, как удаляются те страшные стены, в которых пищали жирные крысы. Кантара, ставшая его проклятием, осталась за спиной, а впереди, сквозь слои беззвездной ночи, замаячили десятки силуэтов, расположившихся под холодным черным небом. И силуэты те встретили вернувшихся не без радости. Агнета прибежала первой, принимая ослабленного ребенка монарших кровей, принялась шептать заклинания, согревая продрогшее тело и безжалостно выгоняя из организма букет нажитых болезней, усмиряя боль теплотой нежных, мягких и невесомых чар, струящихся от ее ловких пальцев. Кто-то сразу же раздобыл воды, кто-то — теплую одежду. Это было их делом. Их обязанностью. В конце концов, они кружились вокруг будущего императора — властелина сурового Севера, наследника Эридана Второго.