Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 82

— А целоваться будем? — ухмыльнулся адепт, садясь в постели и поднимая бокал, чтобы переплести руки.

— Естественно.

Незамысловатый жест, осушенное в пару глотков вино и короткий взгляд друг другу в глаза. Мокрый, бесстыдно-пошлый поцелуй с терпким вкусом, затянувшийся на несколько секунд, и усмешка Блэйка, которого уже не первый год заводило некое неумение преемника в этом незамысловатом искусстве. Однако он не делал ему замечаний, понимая, что горбатого исправит лишь могила. Только провел большим пальцем по губам Аскеля, прикрывшего глаза от мимолетного удовольствия, кое доставляла ему столь беззаботная близость.

Разумеется, он остыл. Улегся на ифритовы колени и ощутил себя гораздо лучше и спокойнее. Вино никак на него не подействовало, зато поцелуй и аромат чабреца и кедра опьянил хлеще самого крепкого напитка. Ему вдруг стало легко. Снова то чувство защиты и безопасности вблизи с тем, с кем он быть, по всем определениям морали и здравого рассудка, не должен.

— Успокоился наконец? — беззлобно выдохнул колдун, мягко оглаживающий пальцами бледное лицо.

— Еще бы, — подтвердил Хильдебраннд. — Но, знаешь, она мне все равно не нравится. Есть в ней нечто, что меня тревожит. Очередное предчувствие.

— Тебе, прошу заметить, женщины не нравятся вообще.

Молодой чародей лишь кисло улыбнулся, признавая правдивость прозвучавших слов. Не нравились. И если сначала он не придавал этому значения, то теперь понимал, что за всю жизнь его не зацепила ни одна представительница прелестного пола. Ни его несостоявшаяся невеста с болот, ни Катрин Шеат, ни Рагна, коя волочилась за ним, любовно вздыхая каждые пять минут. Не нравились ему, к слову, и мужчины. Он много думал об этом во время отсутствия своего господина, однако пришел к выводу, что не желал иметь дело ни с кем из тех, кого знал. Не было в них того, что было в Блэйке. Не пахли они чабрецом и кедром и явно не целовались так бесподобно, что душа рвалась к небу, а к паху неумолимо приливала кровь. Ифрит слышал громкие мысли, но молчал. Отвернулся, якобы созерцая красоты местных дверей, но на деле улыбался. Таких комплиментов ему еще не делали.

— Не думай о ней, парень, — дал аккуратный совет Реввенкрофт. — Чем отличается капля спермы, по чистому недоразумению доросшая до человека, от других подобных капель? Все мы одинаковые — ошибки природы. И из всех тех ошибок я выбрал тебя. Так что не поднимай эту тему, будь так любезен. Мне, видишь ли, не очень нравится вспоминать о собственных промахах. Такой уж я.

А Аскель и не собирался. Окончательно утихомирился и вдруг понял, что это их последний вечер перед завершающим наступлением, кое положит конец правлению Ингвара Виртанена. Понял, что, возможно, может случиться нечто такое, о чем он боялся все это время думать. Его страхи обретут жизнь тогда, когда Блэйк сойдется в бою с Карателем. Да, у него были силы, были определенные навыки и некоторые преимущества, но он боялся, что скильфид станет скильфом и навсегда покинет его, если не погибнет в сражении. Плевал он на то, кто будет править. Главное, чтобы его наставник, любовник и самый близкий человек в одном лице жил. Был рядом, не обрекая на смерть от черной тоски и горького отчаяния, вызванного потерей последнего стимула к существованию. И вновь мысли его были оглушительно громкими, однако колдун не улыбался. Сам тревожился, думая об этом, хотя уверен был в правдивости вихтовых слов. Отчего-то доверял ему. Цеплялся за последнюю надежду.

Он вновь плеснул вино по бокалам, выпил. Без переплетения рук и поцелуев с последующими ухмылками. Выпил точно с горя, добивая половину бутылки вместе с притихшим Хильдебранндом.

— Все будет в порядке, Аскель. Я обязательно вернусь живым и свободным от скильфского проклятия. Я больше не смогу тебя бросить. Теперь я буду рядом.

Парень, коснувшись его шеи, попросил наклониться. Он легко нашел в полумраке тонкие и жесткие губы, накрыл их, медленно и мягко целуя, передавая свое тепло и поглаживая прохладную шелковистую кожу кончиками пальцев. Не стал проявлять инициативу, а позволил чародею вести и целовать себя так, как ему хотелось. Чувствовал легкую дрожь, когда его губы так горячо сжимали, раздвигали языком, проникая глубже, и топили в ощущениях, заставляя забыть, кто он и как звучит собственное имя.

Эта мимолетная близость не перешла в нечто большее. Она продолжилась на тех же нотах в тепле одного одеяла на двоих, а затем иссякла, оставаясь влажным блеском на чуть полных аскелевых губах, поалевших от этих терзаний — столь желанных и головокружительных. Блэйк не смотрел в завтрашний день. Он обнимал парня, чувствуя его теплое дыхание на собственной груди, его руки, лежащие на боку, боящиеся отпустить. Стоило наслаждаться этой последней мирной ночью в тишине и покое. Стоило запомнить ее, чтобы потом повторить и довести до победного конца, белеющего вязкими каплями на впалом животе адепта. Чародей поражался тому, что так сильно любил его — своего ученика, которого поначалу ненавидел. Он не мог подумать, что обязанность, свалившаяся на голову, станет чем-то большим, нежели долг перед Империей. До сих пор в то не верил, но был счастлив этому парадоксу. Ему нравилось целовать мальчишку, нравилось дарить ему баснословно дорогие подарки и срывать стоны с теплых губ. Не влекла его боле красота и влияние, потрясающий талант и мастерство во всем. Всей душой он любил Хильдебраннда — чистокровного северянина, не блистающего красотой, не вершащего великие дела, но готового отдать за него, дезертира и ренегата, сумасброда, свою жизнь, принимающего его таким, каким он был — холодным, с тяжелым и несговорчивым характером.

Это было важнее роскоши и влияния. Ценилось дороже наигранных слов и фальшивых взглядов, якобы полных обожания. И Блэйк дорожил тем, что имел. Коснулся напоследок губами пепла мягких, чертовски непослушных волос спящего парня, чтобы завтра повести мятежников в Кантару.

На смертный бой.

***

На самом деле Блэйк был уверен, что Хорст послужит ему верой и правдой, исполняя всяческие приказы: сливание информации, ночной караул или убийство ингваровца — не столь важно. Понимал, что этот довольно способный чародей, почему-то не вернувший себе глаз с помощью чар, был не только мэтром магии, но и дисциплинированным солдатом с гибким умом и весьма крепким чувством долга и справедливости. Возможно, сам командир Сотни и жалел сейчас о том, что когда-то дал присягу Виртанену, исполняя его волю и убивая ни в чем не повинных, приговоренных к смерти клеветой колдунов. Возможно, он по сей день винил себя в том, что захватил однажды кантарский замок Карат и приказал убить всех, стерев с лица земли в одночасье тридцать одного искусника. Считал своим долгом хоть как-то искупить вину кровью за кровь. Делал это весьма странным образом, дезертировав во второй раз и принявшись убивать своих же, только с другой стороны.

Они, как и предполагалось, настигли восточную роскошную столицу в намеченный срок, к ночи. Не пошли штурмом сразу, гремя волной в сто шестьдесят мятежников, число которых все еще неумолимо росло, а осадили коней еще до предместий, понимая, что первым делом нужно не резать налево и направо, а вытаскивать из осажденного всадниками Сотни города пятнадцатилетнего бастарда, чтобы потом, после смерти Виртанена от рук Сорокопута, Изувера и Алекса, посадить мальчишку на вальдэгорский трон, отделяя священный Север от нежелательного Востока. Лидер знал, кого посылать за Эдсэлем. Знал, кто чище всех выполнит эту операцию и вернется с ребенком назад, чтобы чуть погодя, собравшись, рвануть на столицу, вырезая в ней все, что движется, шикуя черными латами с выгравированными на груди золотыми ястребами.

Он не колебался, поручая одну из самых значимых и ответственных вылазок тем, кому не доверяли. Понимал то, что средь них нет ни одного кантарийца, который знал бы каждый закоулок города, а посылать Аскеля не собирался. Возлагать столько ответственности на него? Зачем? Зачем, когда есть те, кто справится, и кого не жаль в случае провала? Он нехорошо прищурился, выискивая в рядах того, чье лицо было обезображено отсутствием глаза. Нашел его и поставил перед соратниками вместе с еще двумя бывшими ингваровцами. Их примут за своих. Далеко не все были в курсе дезертирства. Везде откроют двери и дадут им мальчика, думать не думая о подвохе. Без сомнений, каратели были весомой картой в ифритовом кармане. Картой такой, что открывала любые замки.