Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 71

Хильдебраннд упорно молчал и чувствовал, как слезы подступают к глазам. Был уже взрослым мужчиной, а вновь соленые капли могли поползти по щекам, и его уничтожало осознание своей слабости сейчас, в этот момент, когда его господин был так спокоен в общении с ним, благодарил, не обвиняя в сказанном вот уже более двух недель назад. Он тихо сглотнул, продолжая хмуриться и держаться из последних сил, чтобы не позволить слезам сорваться. Нет, он был выше этого. Беспомощен, слаб, лишен сил, но неистощимо уперт.

— Я знаю обо всем, что происходило, — продолжил чародей, и душа парня сжалась, стоило лишь словам сорваться и быть услышанными. — Знаю, как ты переживал ссору, как проклинал себя. Видел, как ты перегорал день за днем, теряя признаки жизни, и безостановочно винил себя за то, что наговорил. Аскель, я понимаю, что тобой управляло в ту ночь. Прекрасно понимаю. Война калечит страшнее рук искусника в пыточной, творит и вещи похуже. Ты глушил страх и отчаяние в выпивке, так резко завязал и, ясен черт, страдал, переживая эти дни, когда тряслись руки, и желание выпить сводило с ума. Я не виню тебя. Перепалка с Югом ломала меня, в то время как мне перевалило за сотню, а ты… Ты, все еще мальчишка, получал втройне, принимая удар. Убийства, предчувствие смерти, сама смерть, что забирала тех, кого ты знал, не ведая жалости. Ты не находил себе места, не знал покоя. Тогда, когда Доротея отдыхала душой, выбивая жизнь из карателей, тебя калечили убийства и кровь на руках. Ни черта ты не Моррен. Нет в тебе и крупицы от Сорокопута, ибо Сорокопут — бессердечная сука, не ведающая ни страха, ни пощады, ни совести. Совсем иной. Аскель… сколько тебе снились потом мертвые?.. И… Ты не мог выговориться и отвести душу, потому что я пропадал. У меня не было времени. Это — цена войны. Одна монета из тысяч, отданных за свободу. Я не упускал тебя из виду все эти дни. По возможности оберегал, а когда не мог, за меня эту работу выполняли черные кардиналы и Вихт. Если ты все еще злишься, то прости меня снова. Возможно, в твоих словах и звучала правда. Если же прощения мне нет… Что же… Я пойму. Я приму любой твой выбор, как и принимаю тебя, что бы ты ни сказал мне той ночью. Могу забыть. Стереть из памяти и больше не оглядываться. За моими плечами достаточно прожитых лет, чтобы понять: после тебя мне уже никто не будет нужен. Выбор за тобой.

Молодой чародей все же сдался и молча отвернулся к стене. Он буравил болотной зеленью глаз обшарпанное дерево темной стены, не освещенной печным огнем, и по бледным, покрытым редкими веснушками щекам стекали влажные соленые дорожки, капая на тяжелый плащ и впитываясь в черную плотную шерсть. Наставник заметил, опустил руку на плотно обтянутую голень адепта, боясь что-то сказать. Теперь ему стало страшно. Ожидание сжимало горло когтистой лапой и душило, ломая гортань.

— Аскель… Если бы я знал… если бы только подумать мог, чем обернется та ночь, то не сказал бы и слова, бросился бы за тобой, не выжидая, когда ты придешь сам. Я умею прощать. Я не просто профессиональный убийца с обсидиановой душой и глазами трупа…

— Замолчи, — глухо прошептал парень, поднимаясь и прижимаясь к чародейской груди, опуская ладонь на то место, где быстро и отчаянно билось сердце. Настоящее, большое, сильное. Живое. Не тот огарок, о котором ходила молва, превращая Блэйка в лишенное души существо — хладнокровного короля зимы.

Ифрит обнимал хрупкие угловатые плечи, чувствовал соленую влагу скатывающихся капель, что касались кожи обнаженной груди. Ему не было неприятно. Не хотелось, чтобы парень перестал показывать свою слабость, вздрагивать в его руках от тихого плача. Тот, кто однажды сказал, что мужчины не плачут, безбожно лгал, не краснея. Плакали. Еще как. Только никто не видел их слез, пророненных в лютом отчаянии и черном горе.

Чародей гладил его спину, касался пальцами выбритого затылка, вдыхал аромат пепла стриженых волос — смешавшегося с грозой ландыша, белыми колокольчиками качающегося в хризолитовой зелени листьев. Тепло изможденного тела, срывающееся дыхание, тихие всхлипы в грудь. Он не лил слез при нем. Никогда. Даже будучи восемнадцатилетним мальчишкой, не позволял себе так проявлять свои страхи и эмоции, а сейчас сломался. Нуждался в защите и поддержке, в опоре, в сильной руке, в стальном стержне, за который можно взяться — станет чуточку легче и спокойнее.

Он отстранил его, провел пальцем по соленой дорожке, размазывая влагу по щеке. Не мог поймать взгляда, утаенного под тенью мокрых, почерневших опущенных ресниц, и приподнял бледное лицо на себя. Застеленная прозрачной пеленой болотная зелень заглядывала в его душу. Не винила, не таила ненависти или обиды. Просила помощи. Защиты от мрака, в которой увяз молодой парень. Молила о спасении.

— Аскель…

— Да? — прозвучало чуть слышно.

— Я могу поцеловать тебя?

— Ты можешь не спрашивать.

Блэйк не торопился, не доказывал в очередной раз свое лидерство и старшинство. Он мягко провел по шероховатой от растущей щетины щеке, касаясь горькой соли влажных следов. Ловил тонкими, жесткими и едва зажившими губами крошку веснушек, оглаживая хрупкую спину. Ощущал на лице теплое живое дыхание и, заглянув в эту успокаивающуюся зелень глаз, легко прижался к розовой полноте мягких губ, опуская веки и погружаясь в интимный мрак. Не нужно было думать. Нужно было чувствовать, и чародей слушал отголоски эмоций, тонущих в нарастающем желании, которое он намеревался удовлетворять отнюдь не себе. Упивался осторожностью и трепетом поцелуя, скольжением языков, той нелепости парня, что целоваться все так же не умел, чем заводил лишь сильнее.

Ему нравилось оставлять короткий влажный отпечаток на полураскрытых губах и опускать адепта на спину, чтобы сжать руками острые плечи и ласкать шею, прихватывать зубами тонкую бледную кожу и затягивать ее, оставляя мягкий розовый след. Нравилось накрывать ладонью пах, сжимая сквозь грубую ткань напряженный член, срывая первый сдержанный вздох и податливое, короткое и несмелое движение бедер навстречу руке, осторожно прося о большем. Сегодня он не будет заставлять его ждать, делать так, как хотелось в первую очередь ему самому. Он ломал собственное клеймо эгоиста. Расстегивал плотную рубашку на груди парня и покрывал поцелуями открывающиеся участки кожи, на которою просыпали солнечные брызги — редкие драгоценные камушки веснушек. Блэйк срывал их тонкими губами, оставляя мокрые, розоватые от крови следы, прокладывал пути на шелке болезненной бледности — лунного полотна, встречающего касания теплотой. И вновь случайный вздох, мягкая ладонь на его плече, чуть сжимающая от переизбытка давно позабытых чувств. Все было иначе. Все отличалось от той ночи, пропахшей крепким вином и быстрым безумием.

Зубы сомкнулись вокруг затвердевшего соска, едва нажали, срывая рваное дыхание с пересохших раскрытых губ. Болотная зелень скрыта под зажмуренными дрожащими веками, мрак мокрых ресниц не опускает тень на бледность кожи. Рука расправляется с ремнем, и язык оставляет вязкое пятно на ярко-розовом ореоле. Кончик пальца чертит мягкий путь от ямочки на груди через лишенный рельефа торс, обходит впадинку, останавливается на дорожке темных жестких волосков, уходящих под ткань на узких бедрах. И от легкого прикосновения кожа покрывается мурашками, а рука скользит по плечу вверх, накрывая шею теплотой влажной ладони. Остается лишь послушать наставника. Сесть, расставив опущенные на пол ноги, откинуть голову, зажмурившись сильнее, и пережить то безумие, сметающее влагу с приоткрытого рта, хватающего воздух, и отзывающееся учащенным сердцебиением. Остается лишь нырнуть в реку ощущений, глотнув побольше воздуха и приготовившись на мгновение умереть, накрытым тяжелой волной эйфории и непередаваемого наслаждения.

Чародей устроился на пыльном полу, оставив плащ парню. Умелым движением ловких пальцев прошелся по ровному стволу, отодвинул крайнюю плоть и отбросил уголь длинных волос назад, склоняясь ниже. Он редко занимался подобными вещами. Не мог перебороть себя и отказать в удовольствии войти в поджарое тело, но сейчас переступил через желания и заскользил языком снизу вверх, по синеве выступающих венок, смыкая губы на поблескивающей влажной головке. Теплая рука опустилась на его голову, откинула с лица мешающие волосы и сжала непослушные пряди. Адепт не позволял себе помыкать им, но все же несмело задавал темп. Блэйк не сказал и слова против. Сводил его с ума работой губ и языка, основательно вбирал в себя эрегированную плоть, и пусть его движения были неправильны, несколько неумелы и лишены особой оригинальности, у Аскеля кружилась голова.