Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 70

Визг несмазанных ржавых петель, стон открывающейся двери и нахлынувшая тьма с запахом пыли и старины. Только красный луч скользит по дощатому грязному полу, скрипящему под тяжестью тел и оставляющему крупные следы ифритовых мокрых сапог. Крохотная печушка в углу, отсутствие какого-либо присутствия и естественная, такая нужная тишина, витающая под прогнившим темным потолком. Лишь слышно, как шумят волны, лижущие пепельный берег морской пеной — необыкновенным водным кружевом. Щелчок застежки тяжелого плаща, так терпко пахнущего сиреневым чабрецом и малахитовым кедром, грубая ткань, накрывшая узкую кровать со все еще целым тюфяком, набитым соломой, парень, опущенный на черное полотно, источающее аромат, который дурманил уже столько лет… Нет, не сравним он с дорожной пылью и холодным солнцем, степными травами и девичьим потом, которым пахла Рагна. Его вообще ни с чем нельзя было сравнить. Так пах только его господин, снимающий с преемника клацающие камни, загоняющие Силу в прочную клетку.

И ни одного слова, которое разбавило бы тяжелую тишину, навевающую пугающие мысли о том, что черному и белому больше не быть вместе, что эта странная пара была ошибкой длиною в семь бессмысленных и долгих лет. Может быть, то, что сейчас хладнокровный убийца накладывал на его запястья невесомые чары, вообще не думая о себе, — простая благодарность? Всего лишь чувство долга, немое «спасибо» за спасенную жизнь? Может быть, призванная Скрытая Способность не значит ровным счетом ничего? Эта мягкая магия, успокаивающая боль и восстанавливающая мертвые ткани чудесным образом, белый свет, исходящий от тонких пальцев искусника, приятное тепло и легкая эманация, пускающая по телу дрожь, когда наставник, осторожно сжимая его ладонь, касался израненных запястий, прогоняя боль. Нет, это всего лишь услуга, оказанная за услугу. Холодный расчет. Но почему его взгляд полон тревоги и беспокойства? Почему он, такой сильный, такой могущественный и непоколебимый, бледнеет при виде безродного мальчишки, руки которого — оживший кошмар, а лицо перепачкано засыхающей кровью, поверх которых все еще ползет густая и сочная вуаль? Почему его красивые пальцы дрожат, и сам он закусывает эти израненные губы?

Почему?

Может быть, он и не держал на него зла, а всего лишь хотел преподнести урок, и не бросал его? Нелепо. Безрассудно. Волшебно…

Запястья уже не горят, не полыхают от страшной боли. На них красуются малиновые полосы, в которых живет лишь тень пережитого безумия, а капилляры на пальцах вновь целы и невредимы. Да, в теле ноет усталость и неприятные оттенки былого, да, он все еще не может найти в себе Силу, что уже начала медленно восстанавливаться, регенерируя, но то, что он ощущает сейчас — шутка в сравнении с тем, что заполняло его совсем недавно. Болит душа, страдает сердце, однако раны не сводят с ума. Только горький осадок.

Найденный кусочек тряпки, смоченный чистой водой, которую вычаровал его командир. Холодное прикосновение ткани к бледной коже, исчезающие с лица струпья и тошнотворный металлический запах крови, от которого непроизвольно воротишь нос. Очередная благодарность? Он не знал. Он уже не понимал, как относится к нему Блэйк, но принимал его касания, прикрывая глаза от волны внезапно накрывшего спокойствия, в котором не было места боли и страху. Холод касается чуть полных губ, аккуратного подбородка, возвращается на впавшие щеки, расцелованные щедрым любвеобильным солнцем. Влага по шее и расстегиваемый длинный кафтан ниже колен, сырой от соприкосновения с песком прибрежной косы.

Чародей все еще молчал. Поднявшись с края кровати, прошагал к печушке, чтобы бросить в нее сухие, как порох, дрова, поджигая щелчком тонких пальцев. Он не чувствовал головокружений и тошноты после телепортации, но хотел свести счеты с жизнью от дикой головной боли, которая его настигла после тяжелого удара по затылку. К тому же, донимала челюсть, на которой наливался чернильный синяк. О ребрах он и думать не хотел… Слабость, огонь в перебитом теле и сонливость сбивали с ног. У него все еще тряслись руки. Он боялся за парня, и его сердце густо обливалось кровью… Аскелевы чары причиняли страдания своему обладателю, выбивая из него плату за безграничное пользование их любезностью.

Тепло наполнило тесноту избушки за считанные минуты, обняло согревающим призраком, что ластился к телу. Лучи уходящего солнца утонули в глубинах Седого моря, набрав воды в легкие, захлебнулись и стремительно пошли на дно, не имея сил сделать рывок и выбраться на поверхность, по которой бежала легкая рябь. Лишь лошадиный визг, пронесшийся над гладью, прозвучал с наступлением лунной ночи и стих, слившись с царящим безмолвием. Только шелест вод и гул отдаленного леса, поднимающегося к ясному небу на отдаленных линиях сложного рельефа, только тихий треск огня.

Парень чувствовал защиту и спокойствие, легкую сонливость, отгоняющую дурные мысли, но не спал, незаметно наблюдая за тем, как его наставник медленно набирался сил, сидя на застеленном найденным полотном ткани полу и созерцая мудреные пляски разгоревшегося огня, что все еще наращивал энергию и темп, подпитываясь сухостью ароматных поленьев, с которых сочилась тягучая смола. Он пытался стереть кровь с лица, не церемонясь, отплевывался, тихо ругался черной бранью и постоянно растирал виски. Он сидел без рубашки, демонстрируя красивое и сильное тело, «украшенное» страшными гематомами, медленно рассасывающимися под действием чар.

Отблески пламени играли тенями на мышцах рук и торса с плавным рельефом, танцевали в плавленом серебре глаз, накладывали золотистый румянец на призрачную бледность холодного лица. И уголь тяжелых распущенных волос был теплым, принимая свет, но в душе короля зимы царил непроглядный мрак. Так думал Аскель, наблюдая уставшим болотным взглядом за бесчувственным командиром, в груди которого, и он знал это, покоился не матовый огарок, а настоящее, живое храброе сердце, отбивающее равномерный ритм.

Но безмолвию не суждено было длиться вечно, и Блэйк успел разобраться в себе и уловить мысли за хвост, направляя в нужное русло. Он понимал куда больше, чем его адепт, и знал, что теперь ему так или иначе придется самому искать путь сквозь пропасть, вставшую между ними.

Ифрит поднялся, настигая небольшую кровать в несколько шагов, проскрипевших по старому полу, нашел свободное место на краю, опускаясь, и впервые за долгое время поймал его убитый взгляд, поблескивающий из-под опущенных коротких ресниц.

— Давай поговорим, — прозвучал бархатный голос, отзывающийся странными чувствами, теплеющими в теле.

Огонь приглушенно трещал, поглощая ароматную сухость дров. Пришла пора оставлять в прошлом обиды и злобу. Они прекрасно понимали, что им суждено существовать вместе. Не было жизни врозь.

Черное и белое было идеальным сочетанием несопоставимого.

***

Огонь приглушенно трещал, облизывая шелковистыми языками шероховатость поленьев и с интересом посматривая глазами-искорками на чародея, пристроившегося на краю старой кровати, занятой адептом. Они так и не могли решиться и взглянуть друг другу в глаза, не разрывая зрительного контакта: этих серебристых вершин величественных гор и болотного омута, поросшего нефритом камыша и сочной осоки. Их взгляды оскальзывались, уходя вниз, и руки нервно сжимались. Блэйк все же нашел в себе силы заговорить первым. Внешне он был уверен и спокоен, так нетороплив и основателен, но внутри холодел от неприятного чувства тяжелого разговора, который был так необходим, так важен сейчас, когда выдалась столь тихая, редкая и непринужденная минутка.

— Я благодарен тебе, Аскель, — начал наставник, но слова давались ему трудно. Их не пропускали поджимающиеся от волнения губы. — Ты жизнью рисковал, пробивая блок и телепортируясь так далеко, наверняка не смог бы потом встать на ноги, будучи одним, и эти сожженные запястья… Ты ведь поджег веревки на собственных руках? Ведь выдержал эту боль и пошел на такой сумасшедший риск. Я знаю, между мной и тобой, мягко говоря, не все вяжется в последнее время, и, может, я и сам виноват в этом, но спасибо тебе. Спасибо за то, что сделал, заплатив так дорого. Я был бы мертв.