Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 68

Чародеи не стояли на месте и уже через некоторое время после смерти Мартина оказались в предместьях богатого и роскошного Эдельсберга, в котором их ждало многое, определяющее исход этой битвы. Окраины открылись перед их глазами ранним вечером, когда с ясного неба солнце катилось к линии запада, поджигая нежность белых облаков пламенем цвета крови и вина, брусники, сочных губ местной красавицы и золотом ее колец и ожерелий. Лучи уходящего ко сну светила опаляли бледное лицо лидера, путались в его волосах, превращая вороново крыло в опаленную огнем черноту пожарища. В глазах его отражались всплески света, разгоняя жуть расплавленного серебра, но не проникало тепло в его похолодевшую душу.

Предместья были по-своему прекрасны и не источали тревоги или ауры затаившегося зла. Десятки аккуратных домиков с вычурными фасадами на восточный манер, припорошенные снегом деревца, ладные заборчики и дымок, поднимающийся в озаренное закатом небо. Тишина и покой, частые прохожие, не боящиеся новой власти, постоялые дворы. Им, неполной сотне мятежников, нельзя было разместиться под одной крышей тех небольших таверн севера, и потому очень кстати пришлась им воистину огромная корчма, в которой, определенно, найдутся комнаты, чтобы в них уместить всех, если группироваться по пять-шесть человек. Рано было говорить об удобствах и комфорте. Для них и чистый пол был потрясающей блажью, свалившейся на голову истинным счастьем. Двадцать комнат — и они буду в тепле, почувствуют радость добротного ночлега. Существовало мнение, что деньги открывают любые двери. Собственно, мнение это являлось единственно верным.

Измотанные лошади, измотанные чародеи. Мрачный Блэйк и чуть живой Аскель, едва держащийся на покладистой Искре от усталости и моральной боли, что калечила ощутимее физической. Даже вихтовы волки свесили алые языки, роняя слюну на чистый снег, нарушенный отпечатками ног и круглых копыт. Лишь Мракобес был образцом для подражания: все еще полным сил или же кажущимся таким вследствие гордого вида и мощного корпуса.

Корчма с чудаковатым названием «Кошкин Хвост», уморительно звучащим на местом языке, раскинулась на горизонте, все еще пылающим в роскоши закатных лучей. У чародеев были свои дела, они разбрелись по предместью, приобретая во все еще работающих лавках необходимое и продавая ненужное, а Ифрит, вновь ответственный за все, что делалось, уже ехал в сторону новых дверей Хвоста, как всегда обязуясь выкупить помещение в свое пользование. За ним никто не следовал, те, кто не вел торги, осматривались или занимались бесцельным ожиданием, чтобы, как только их предводитель даст команду размещаться по комнатам, сразу же рвануть, занимая уголок посимпатичнее.

Блэйк оставил Мракобеса у дверей, не привязывая его к тощему деревцу. Неизменный клеймор покоился у седла, с собой — тяжелый охотничий нож и точно игрушечный стилет, бессмысленно лежащий в кармашке на поясе. Как всегда: зайти, переговорить на ломаном языке людей востока, отвалить сумасшедшую сумму, накинув за сохранение тайны, и звать остальных, приглашая занять места. Но на этот раз все было иначе. Все случилось так, как он и представить не мог.

Чародей с тихим скрипом открыл дверь, вошел в помещение, в котором царила странная тишина. Лишь несколько постояльцев молча добивали поздний ужин, настораживая каменными лицами, и сидел за стойкой корчмарь — мужчина молодой, лет тридцати, не больше. Реввенкрофт на мгновение замер, прислушался к ощущениям. Интуиция подсказывала о чем-то нежелательном, но здесь не пахло эманацией, а взор не наблюдал подозрительных людей, облаченных в скрывающее лица тряпье. Ничего не говорило конкретно о засаде или чем-то в этом роде, поэтому черный лидер, пожав плечами и подивившись собственной фантазии, все же прошел к хозяину Кошкиного Хвоста, обращаясь со скверным акцентом, что выдавал в нем северянина-грязнокровку. Не давалась ему восточная речь. То ли дело язык южан или же свой — напоминающий порывистый ветер, завывающий в фьордах, в свистящих звуках; рокочущий на бесконечных согласных, словно рычание могучего медведя, и сиреной поющий на редких гласных.

— Есть свободные места? — кое-как спросил Блэйк, заметно хмурясь, когда пытался сносно выговорить неподдающиеся слова.

Корчмарь выдал короткое отрицание, потупил взгляд. Лидера это насторожило вновь. Что-то было не так.

— Здесь же пусто, — непонимающе произнес он, не чувствуя реальной угрозы. — Думаешь, я слепой?

Но на этот вопрос хозяин не ответил. Неучтивым ответом стал его испуганный взгляд, устремленный вперед, неслышная пара шагов. И некто крепко приложил черного по затылку, ненадолго лишая сознания. Потом — еще десятки ударов жестких сапог, прилетевших по многострадальным ребрам. Тошнотворный хруст. Он едва не вскинулся, оклемавшись чудом, но получил по челюсти. И тьма настала снова.

Когда он раскрыл глаза, морщась от страшной боли в голове, во всем теле, едва размыкая спекшиеся от крови разбитые тонкие губы, на нем уже были груды блокирующих камней, а руки были прочно связаны за спиной, безбожно вывернутые назад и немеющие от тугих веревок. Над ним — скалящиеся лица торжествующих карателей, в глазах которых горел огонь победы.

И вот теперь он ничего не мог поделать, схваченный и взятый в плен ингваровцев, свалившихся на плечи бременем скорой расправы. И вот теперь он лишь надеялся на то, что оставшийся без присмотра Аскель еще жив и вполне здоров. Напрасно он надеялся.

Иная им была уготована судьба.

***

— Что-то он долго, — заметил Давен, опираясь на смирно стоящую у корчмы лошадь, опустившую беспородную морду к заснеженной земле.

— Никак торгуется, — решил Эгиль, приглаживая угольную бороду рукой. — В последнее время ночлежки здорово бьют по карману. Блэйк мужик толковый, сам знаешь.

— Но не полчаса же зажимать лишнюю монетку! — фыркнула Агнета Кабренис, тряхнув огненно-рыжей гривой. Она бы и еще пожаловалась на время и мешкающего лидера, но, завидев пепельноволосого парня, ведущего под уздцы пылающую осенней красотой кобылку, нашла более резонный вариант. Повернулась к нему, растягивая пухлые губы в улыбке и «слезно умоляя», хватая за ледяную огрубевшую руку. — Ей, золотце, сходи-ка, посмотри, чего там возится наша грозовая тучка. Больно уж долго он золото считает.

— Госпожа Кабренис, я не…

— Ну пожалуйста! — состроила глазки миловидная женщина, и Аскель сдался, неохотно кивая головой и поджимая губы.

«Посмотрю и тут же выйду, — решил он. — Я не выдержу… Я не смогу даже подойти к нему, не то что слово выжать…»

Парню не пришлось заходить в огромную корчму, от которой и не веяло чем-то пугающим и настораживающим. Не пришлось смотреть, чем же занят его командир и некогда очень близкий человек. Двери Кошкиного Хвоста сами распахнулись перед ним, и облаченный в черные одежды Сотни каратель тут же схватил его за ворот, разворачивая и заламывая руки, одновременно вешая на шею связку блокирующих камней. Хильдебраннд глухо вскрикнул, отборнейше выругался, когда боль жаром прошлась в суставах, рухнул, сваленный, едва ли не лицом в снег, и почувствовал шершавые веревки, намертво связывающие аккуратные запястья. Его швырнули в сторону, не отдавая должного внимания. Игра шла по их правилам, и пара ингваровцев вывела из мрака корчмы колдуна, ударом заставляя того упасть на колени в мерцающий холод. Закат почти погас. Почти потух, как и надежда на то, что смерть обойдет его стороной. Аскель не верил собственным глазам. Его наставник был перебит, и на окаменевшее от бешенства белое лицо, вымазанное кровью, страшно было смотреть.

Подоспевший Вихт поднял маленькую кисть, начиная читать заклинание. Вдруг смолк и опустил руки.

— Стой на месте, выродок! Никаких чар! — рявкнул каратель, приставляя клинок к горлу Ифрита и оставляя на коже глубокую и сочную царапину, тут же заалевшую от выступившей крови. — Ваш фокус — и я зарежу его еще раньше, чем то следует сделать! Пацан будет следующим!

Аскель знал, чего ему будет стоить то, на что он уже решился, отчаянно пытаясь скрыть собственные страдания и читая тем временем формулу, действующую вопреки блокирующим камням. С ним было кольцо наставника, которое пробивало любые барьеры, подчиняясь почему-то только ему. Он не снял его, хотя так хотел, считая, что между ними все кончено. Вдруг понял, что не может без него, что не допустит его смерти и спасет любой ценой. Эманация парня была неразличима в вибрирующих потоках десятков чародеев. Неразличим был и запах жженой веревки и кожи, когда вокруг стояла крепкая смесь человеческого и конского пота, грязи и алкоголя, которым несло от ингваровцев.