Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 67

Блэйк мягко тронул бока Мракобеса, заставил его пройти ближе, и лишь потом, развернувшись к притихшим мятежникам, достал из кармана бережно свернутый кусок пергамента, считая должным зачитать последние слова Мартина, отдавшего за них жизнь.

Колдуны слушали. Женщины не сдерживали слез, катящихся по бледным щекам, но и не голосили, причитая, а провожали Бергера, будучи безмерно благодарными ему за сохраненные жизни. И собственные, и тех, что принадлежали их близким людям.

«Я многим обязан вам, до сих пор благодарен за то, что имею честь погибнуть в честном бою на воле, а не в сырой холодной темнице смертью цепной собаки, — гласили наклонные строки, озвучиваемые низким бархатным голосом черного лидера, возвышающегося над собравшимися. — Я не желаю рисковать неповинными жизнями и оправляюсь один по душу Иллюзиониста, и если вы читаете мои слова, то, вероятно, я уже мертв и лежу где-то рядом, ибо уверен, что вы найдете немного времени исполнить мою последнюю просьбу. Пишу эти слова, но мои руки не дрожат от страха перед ликом ингваровских элит. Я иду, не колеблясь, не сомневаясь в правильности своего выбора, хотя понимаю, чего мне будет стоить победа над всадником Сотни. Этот бой — мое последнее желание при жизни, моя последняя мечта, которую я намерен исполнить. Мне нечего оставить после себя для вас, ибо карманы мои пусты, а шея не ломится от золота и камней, но амулет завещаю Аскелю Хильдебраннду, адепту Блэйка Реввенкрофта, потому что знаю, как тяжело ему приходится в последнее время, все чаще сталкиваясь с фокусами подобных поверженному, если у меня все получится, Иллюзионисту. Остальным же дарую еще один день, который вы, мои братья и сестры по оружию и искусству, сможете прожить без страха. Об одном лишь прошу: тело мое спустите по быстротечному Скеллену и не поминайте злым словом. Милые дамы пусть перестанут плакать. Я не хочу, чтобы они грустили лишний раз. Желаю, чтобы улыбались, ведь они прекрасны, как весеннее солнце. Надеюсь, у вас все получится, и вскоре трон займет достойный монарх. Я видел во снах свободу и Вечный Огонь. Я верю. Удачи и сил вам, дорогие господа. Да прибудут с вами Боги. Мартин Бергер».

И хотя погибший хотел, чтобы женщины улыбались, те в голос рыдали, и плач сливался в холодящую душу симфонию. Мужчины молчали, смотрели в серое небо, с которого сыпался снег, накрывая темный плащ, лежавший на теле покойного. Аскель держал в руке немудреный медальон со вправленным кошачьи глазом, что полностью повторял цвет его взора, и тихо благодарил чародея за столь щедрый дар, в котором он так нуждался все это время.

Эгиль вызвался помочь. Они с Блэйком, будучи одними из самых крепких среди представителей сильного пола, опустили окоченевшее тяжелое тело Мартина в узенькую лодочку, вновь накрывая его плащом. Это белое под зимним небом лицо выражало лишь спокойствие и умиротворение, кроткое счастье, навсегда застывшее в плавных чертах после исполненной мечты. В крепко сжатой ладони все еще лежал вихтов артефакт, успокоивший его душу, и присутствующие провожали его взглядами, а их сердца обливались кровью.

Кобальт и Оробас, переглянувшись янтарями глаз, подняли морды к серости пасмурного утра и затянули терзающую душу песню, уходящую ввысь печальным воем. Женщины рыдали, не сдерживая слез и не жалея голоса, мужчины упорно молчали, сжав зубы, и лодочка, оттолкнувшись от берега, заскользила по быстротечному Скеллену, разрезая белым носом гладь ледяной воды. Тетива была спущена, и стрела, свистнув, вонзилась в мертвое тело. Мартин загорелся. Мартин уходил в последний путь.

Ни один из присутствующих не сдвинулся с места до тех пор, пока маленькая полыхающая лодчонка не скрылась за мутным горизонтом, теряя изящные очертания плавных линий. Не тронули бока коней, не заспешили в путь, пока не простояли некоторое время под серыми небесами, с которых сыпались хлопья мягких снежинок. Они провожали Мартина взглядами, отдавали ему честь и почитали молчанием, уже не нарушаемым ничем, кроме редкого храпа коней и сдержанных всхлипываний прекрасных дам.

Блэйк и сам долго смотрел за горизонт, сидя на вороном исполине, что вел себя тихо, опустив к заснеженной земле умную голову. Волки Вихта молчали, улегшись на земле, и их хозяин разделял с мятежными чародеями траур, лишая свое лицо ехидности и таинственных улыбок, шельмоватых искорок, танцующих так часто в светлых глазах.

И тогда, когда рыжая подвижная точка, идущая по течению Скеллена, пропала, присутствующие тронули лошадей, медленно двигаясь за Ифритом. Траурная процессия, надев капюшоны и меховые шапки, брела по белой земле, тихонько направляясь обратно в город, чтобы собрать вещи и отправиться в очередной путь, ведущий в Эдельсберг, от которого до Кантары останется лишь чуть более недели резвого темпа.

Иллюзионист был повержен, превратился в горстку пепла, которую снес с белого поля ветерок глубокой темной ночи. Тело Мартина уносило резвое течение, шумящее чистыми морозными водами. Каратель и Дух все еще стояли по правое плечо Ингвара, но сам монарх уже почувствовал неуверенность и закрадывающиеся в душу опасения. Шестьдесят колдунов наносили ему больший урон, чем былые две тысячи. Шестьюдесятью колдунами управлял не страх, а цель добраться до заветного ключа, что откроет ларец, в котором была надежно скрыта их священная свобода.

С неба неслышно сыпался снег. Траур закрался в чародейские души, и еще несколько дней колдуны практически не говорили, все еще не пришедшие в себя после такого потрясения.

Они не ликовали, одержав головокружительную победу.

По-настоящему был счастлив только Мартин, обретший покой, ведь его заветная мечта исполнилась, и от рук Иллюзиониста уже не могла погибнуть ни единая живая душа.

***

Они все еще были по разные стороны баррикад. Не разговаривали друг с другом уже более двух недель, не сталкиваясь даже взглядами, и продолжали делать вид, что так было всегда.

Блэйк был мрачен и молчалив, хотя не стал пасмурнее после смерти Мартина, приняв его выбор, тем самым проявляя к его чародейской персоне максимальное уважение. О гибели Бергера не вспоминали, оставив эту утрату за плечами. Женщины, исполняя его волю, улыбались чаще, и особенно красивой была улыбка Агнеты, чье лицо обрамляла рыжая грива, похожая на горячий закат. Тем временем Аскель признаков жизни не подавал совсем, так часто пропадая из реальности и всматриваясь во что-то несуществующее впереди себя. Окончательно закрылся в себе, перестав контактировать с мятежниками, и все чаще коротал часы в одиночестве, не посвящая минут и любимой кобылке — животному добродушному и покладистому, преданному до глубины души.

Они шли быстро, не теряя драгоценного времени. После поражения Иллюзиониста к ним примкнула уже не просто пара-тройка или крепкая дюжина, а полная двадцатка жителей востока, среди которых были не только чародеи, но и профессиональные вольные наемники, за плечами которых стояли годы практики в рубке и шинковке живых тел. Не манили их почести и груды золота. Влекло их самоутверждение и собственное имя, навсегда вписанное в историю легендарных палачей, к славе которых стремился каждый молоденький убийца, вставший на путь насилия, омытый кровью. Они жаждали свободы…

Ифрит принял всех, не взирая ни на возраст, ни на род занятий и темное прошлое. Им был нужен каждый боец, способный держать оружие в руках. Что и говорить о том, чего стоили те, кто даже спал, ел и пил со смертоносным железом, мастерски орудуя им, словно клинок был продолжением руки и частью тела?

После гибели Иллюзиониста Сотня стихла. Ингвар собирался с мыслями, пытаясь понять, как же его элита уступила какой-то шавке, вылезшей из тени и грязи, как не выдержала напора, будучи гением магии, если и не ей самой в первозданном виде. Каратели больше не попадались им на глаза, их следов не было видно, они будто исчезли — мгновенно и дружно, разом, но, к сожалению, не навсегда.

Мятежники шли с неистощимым энтузиазмом, и лишь их лидеру на все было безразлично. Не чувствовал он радости и воодушевления, не стремился к величию, а только делал свое дело, все еще направляя своих людей и раздавая приказы, полностью освоившись с искусством тактики и ведения боя. Блэйк не только чародеем был исключительным. И клинком чудеса творить умел, все еще помня уроки тех, кто его учил и сейчас, возможно, шел за ними хвостом. Реввенкрофт таил больше, чем могло показаться. Прикоснуться к его тайне мог не каждый, и тот некаждый сейчас отрешенно смотрел вперед, не обращая внимания уже ни на что. Призраком ехал следом, сгорая изнутри от того пламени, что сжигало душу черным огнем скорби и отчаяния, рвущей сердце тоски и добивающего одиночества, что сводило с ума и подводило к грани, после которой — мрак, боль и злоба, занявшее некогда мягкое сердце, не способное на все то, что испытывало сейчас.