Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 66

На белоснежном поле, в море искрящихся миллионами солнц осколков, стоял свои последние мгновения Мартин Бергер, озаренный роскошью прекрасного сияния. Огромная золотая птица, раскинув в черном небе крылья, топила в свете изничтоженную землю, горя во имя приручившего ее чародея, вознесшего руки к пасмурной громаде. Пылающее небесным светилом создание, магия в чистом виде, выжигала мозг рухляди, превращая ее сознание в пепел. Иллюзионист повис в когтистой лапе, вдруг смолкнув, и тело древней старухи прахом осыпалось вниз, обнажая бесформенную тень, что таяла, как снег под теплыми лучами первого и по-настоящему весеннего солнца. Ингварова элита мешалась с мраком ночи, лохмотьями распадаясь и вливаясь в ночь, а птица медленно ложилась на землю, накрывая золотом крыльев мертвое тело чародея, сжимающего в ладони вихтов амулет.

Его огромное сердце больше не билось. Веки накрыли вновь карие радужки мудрых глаз, в которых стояло тепло бескрайней души, полной благородства и отваги.

Мартин сразил Иллюзиониста ценой собственной жизни, ни секунды не колеблясь и не сожалея о своем выборе. Он бы и снова пошел на это, да только надобности уже не было. Он быстро остывал.

На белоснежном поле лежало тело темноволосого чародея, сжимающего в ледяной руке подарок Заклинателя. Его душа, как и обещал Вихт, обрела покой, отправившись туда, где больше не нужно рисковать и бояться за завтрашний день. Он обрел то, чего заслуживал, принеся в жертву самого себя.

Он обрел вечность и отдал жизнь за тех, кто готов был отдать все ради него.

Вскоре свет золота остыл, растаял в утренних сумерках. Бесследно исчез и океан острых осколков, сияющих даже в безлунной ночи. С неба посыпался редкий пушистый снег, укрывающий изрытую магией землю, ложился он на белое лицо Мартина, уже не тая и не скатываясь по коже влажными дорожками.

Чародей отдал одну собственную жизнь за шестьдесят чужих. Нет, он не сожалел.

Он был счастлив, что от руки Иллюзиониста больше никто не пострадает.

Никогда.

========== Глава двадцать четвертая: «Цена просчета» ==========

Блэйк имел привычку вставать раньше всех, и сегодня, едва только чернота зимнего неба подернулась пепельной сенью ранних утренних сумерек, распахнул глаза, поднимаясь с постели даже раньше, чем ранняя птаха Аскель, находящийся сейчас в совсем другой комнате. Тот, впрочем, в последнее время везде опаздывал и никогда не вставал в установленное время. Его все чаще будили, заставляя собираться и седлать коней. Он, спускаясь вниз, наивно полагал, что Искру запрягала дотошная Рагна. Он ошибался. Ифрит невидимой рукой заботился о нем, по возможности опекая и справляясь с амуницией рыжей кобылки до того, как заспанный, взъерошенный и бледный, точно смерть, молодой человек спускался, одеваясь на ходу, вниз.

Сонный, злой от нескончаемых недосыпов он, собрав волосы и спрятав вязь татуировок на теле под одеждой, первым покинул свою комнату и спустился вниз, все еще приходя в себя. Ранние подъемы тяжело давались ему, но были в то же время необходимостью. Лидер был уверен, что первый мятежник проснется как минимум через полчаса, а выйдет и того позже, однако ошибался. По лестнице легкой поступью спускался низенький человек, уже одетый и основательно собранный, излюбленным образом заплетенный. Человек, одетый в уголь и малахит, сел напротив лидера, и в его глазах почему-то не было ни лукавства, ни ехидства. Не поднимал он уголки губ, усмехаясь, не язвил. Был тревожным, хотя, казалось, не должен был. Блэйк перемены заметил, проводя в последнее время много часов в его обществе. Не удержался бы от вопроса, но Вихт заговорил первым, и тишина наполнилась тихим голосом, что дремучим лесом зазвучал на постоялом дворе.

— Думаю, тебе следует это увидеть, — произнес он, протягивая чародею аккуратно сложенный листок бумаги, расписанный наклонным почерком, и медальон со вправленным кошачьим глазом, что подозрительно напоминал цветом болотную зелень.

Черный развернул пожелтевший кусок пергамента, спешно забегал взглядом по ровным строчкам, холодея внутри. «…Я не желаю рисковать неповинными жизнями и оправляюсь один. Если вы читаете мои слова, то, вероятно, я уже мертв…» Объяснения, короткое завещание, предназначенный молодому Хильдебраннду артефакт, позволяющие не реагировать на воздействие иллюзорных чар, что так страшно на него давили, сводя с ума. Подпись в конце записки, в дополнение — короткая просьба. Блэйк поднял глаза на Заклинателя, не произносил ни слова. Был словно ледяной водой облит и ждал слов от легенды, которая наверняка уже кое-что знала, раз поднялась в такую рань, успев побывать в комнате Бергера.

— Он погиб этой ночью, — не стал тянуть Вихт. — Пошел на бой с Иллюзионистом и сравнял его с землей ценой собственной жизни. Мартин изначально знал, на что идет. Он прекрасно понимал, что не переживет этой битвы, но отправился, не втягивая в это дело посторонних. Нам ничего не остается, кроме как исполнить его последнюю волю и пойти дальше, благодаря его за то, что он сделал.

— А ты ведь видел его, — прищурился Ифрит, — видел его, когда он уходил, но не попытался остановить.

В глазах черно-малахитового полыхнула искорка, и вернулось к этому красивому юному лицу былое ехидство. Нет, он не стал бы подтрунивать над погибшим, потому что проникся к нему нескончаемым уважением. Посмеивался над колдуном, который сам себе противоречил.

— Дорогой мой друг, — прошелестели поднебесные травы и холодный ручей чище слез ребенка, — а если бы тебя попытались остановить в тот момент, ты бы сам остановился, прислушиваясь к чужому мнению? То-то же. Он понимал, чего хочет и на что решается. Мартин не колебался. Это был его выбор, его воля, и никто из нас не имеет права думать вместо него. То, что уже произошло, остается неизменным, и никакая магия не повернет время вспять, спасая этого чудесного человека с бескрайней душой и огромным сердцем, полным благородства и отваги. Он был недостаточно силен для Иллюзиониста, и потому отдал свое тело чистой магии, которая пришла и сделала дело за него, воспользовавшись им, как сосудом… Что же, поднимай наших. Объясни им, что произошло, и трогай к реке. Проводим его достойным образом. Ты и сам знаешь, что он достоин хотя бы того, чтобы его последняя воля была исполнена теми, за кого он без колебаний отдал собственную жизнь.

Через час мятежные чародеи, рассевшись по коням и тронув с постоялого двора, молча побрели к быстротечной реке Скеллен, что никогда не замерзала. Восточный климат был мягче, уже не чувствовалось в этих местах северных морозов, и не приходилось тонуть в завалах снега, которые стояли по колено. Пасмурное хмурое утро, вмиг пришедшие в себя после сна колдуны, не проронившие после известия и слова. Мрачная процессия, бредущая за всадником на вороном коне, что был доволен триумфом, но в то же время казался мрачнее тучи, понимая, что потерял гениального мастера телекинеза и телепатии. Это была, безусловно, страшная потеря для восставших магов, однако нужно было знать, каким ужасом для людей Ингвара и его самого обернулась смерть, казалось, непобедимого Иллюзиониста, который наводил панический страх на карателей одним своим утробным голосом, звучавшим будто из свернутого в трубу ржавого железа. Вихт уже ждал их. Сидел на прибитом к берегу стволе рухнувшего когда-то дерева и смотрел светлыми глазами в белую чистую даль, превратившуюся в пепел под пасмурным небом угасающей зимы. Что-то чуть слышно напевал на забытом всеми языке северян.

Тело чародея было с головой накрыто его же плащом, на котором темнели капли засохшей крови и блестели крупицы разбитых зеркал. Было безмолвно. Мертво. Не колебал редкий прибрежный камыш морозный ветер, не слышно было гомона проснувшегося после тихой ночи городишки. Молчали и сами чародеи, полукругом выстраиваясь вокруг мрачной картины: опустившие головы огромные волки, внезапно поникший Заклинатель, которого еще не видели серьезным, и окоченевшее тело Мартина, лежащее в чистейшем снегу.