Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 65

Мартин Бергер шел на верную смерть.

Он неслышно прикрыл дверь в занятую им комнату, беззвучно спустился вниз, минуя спящих глубокой ночью чародеев. Прошагав через нижнее помещение, натянул воротник, закрывая горло, и оглянулся назад, удостоверяясь в том, что его никто не заметил. Так то и было. Даже волки не повели ухом, проводив его спокойным взглядом янтарных глаз, горящих во мраке. Чародей покинул постоялый двор. Снег весело хрустел под ногами, подбадривая, но ему была безразлична поддержка колючих невест-снежинок. Ему вообще было без разницы, и он вышагивал за пределы города, уже чувствуя того, кто, определенно, хотел настичь цель в самом трактире, прихватив не только его жизнь, но и души большей части мятежников.

Бергер быстро проходил одну улицу за другой, миновал темные переулки и готов был выйти за городские ворота, как почувствовал всплеск знакомой эманации. Ускорившись, вышел за пределы города, сливаясь с чернотой пасмурной ночи, но замер, когда его окликнул голос, напоминающий шелест трав. Он обернулся, остановившись. Встретился темным взглядом со светлыми глазами Вихта, сидящего верхом на Кобальте.

— Не пытайся меня остановить, — твердо произнес темноволосый чародей, идущий на верную смерть. — Я все решил. Я сравняю Иллюзиониста с землей, заплатив достойную цену. Вихт, не смей.

— Тебя, мой друг, никто и не останавливает, — точно пропел Заклинатель.

— Тогда зачем ты здесь? — непонимающе вопрошал самоубийца, недоверчиво поглядывая на юношу с тысячью прожитых лет за плечами.

Кобальт в несколько шагов настиг его, и Вихт протянул маленькую ладонь, на которой поблескивала затейливая побрякушка с камушком, от которого за версту разило магией. Темноволосый понятия не имел, что это. Юноша и не собирался таить.

— Держи эту штучку при себе, — кисло подняла уголок пухлых губ живая легенда. — Я знаю, что живым ты не вернешься. Это мой тебе скромный подарок. После смерти ты обретешь покой, мой друг. Обретешь заслуженный покой и не станешь безутешным духом, что не найдет пристанища ни на небе, ни на земле. Я счастлив преподнести тебе свой амулет. Ты потрясающий, Мартин. Мое тебе уважение за эту жертвенность и благородство. За смерть ради общего блага — красивую и достойную вечных легенд.

Бергер благодарно кивнул, сжав в ладони вихтов амулет. Пожал его маленькую руку, которая утонула в его руке — большой и холодной. Он ушел, не оборачиваясь, а Заклинатель провожал его светлым взглядом, отдавая честь славному воину, который не пожалел жизни, спасая сестер и братьев по оружию.

Чародеи спали. Спал и ночной город, а по убранным полям, занесенным снегом, ехала на низеньком коне взрослая женщина, которая еще недавно была хрупкой девочкой. Иллюзионист часто менял тела, вытягивая из них молодость и силы, и теперь готов был сразиться с мятежником — безумцем, что пришел один и остановился перед ним, не дрожа от страха и не бросаясь назад, пытаясь спастись бегством.

Всадник Лихой Троицы Ингвара Виртанена спрыгнул в снег, шлепая по крупу коня, что, повинуясь, тут же пошел рысью подальше от пустыря, над которым витал, посвистывая, слабый морозный ветер. Женщина, в которой он сидел, не останавливала Мартина, который за всю свою жизнь ни разу не поднял руки на представительницу нежного пола. Колдун знал — перед ним тотальное зло, воспользовавшееся чьим-то телом, которое уже не спасти. Он щелкнул пальцами, разминая их, спокойно выдохнул.

— Самоубийца, — дико прозвучал на женских губах хрипящий голос, который мог принадлежать лишь истинному чудовищу.

— И я рад встрече, — ответил Бергер. Его карие глаза вспыхнули мертвым молочно-белым светом.

Тот сокрушительный импульс, что поднял на воздух землю, определенно, стер бы в одночасье целую улицу. Страшная волна по воле псионика сотрясла атмосферу, загудела, ломая виски, и, не промахиваясь, ударила Иллюзиониста, отлетевшего вместе с комьями земли. Куски грунта тяжелыми глыбами упали на женское тело, едва ли не сплющивая его, но тут же взлетели до черноты пасмурного неба, и из-под завала вихрем вылетела ингвароская элита, раскинувшая руки в стороны.

Перед глазами Мартина высились нескончаемые зеркальные коридоры — начищенные отражающие поверхности, в которых застыла тьма и лишь изредка мелькал его собственный силуэт, безошибочно идущий вперед. Зеркала кружили и путали. Из них с оглушительным звоном вылетали призраки прошлого в лице его погибших знакомых, осколки заточенными бритвами резали воздух, впиваясь в тело чародея, но тот, силой мысли ломающий тела тех, кто на него шел, пробирался к фокуснику, скрывающемуся где-то средь нескончаемых коридоров, отражающих ночь.

Он не разбирал, кто на него набрасывался. Дети ли, женщины ли — не важно. Псионик, не думая, и некогда любимую согнул пополам, ломая все кости разом, швырнул ее о зеркала, и сверкающая волна хлынула под его ноги осколками прошлого. Его не пугали эти трюки. Он имел с ними дело всю жизнь и смело рушил препятствия, будь то тупик или очередной знакомый, погибший десятки лет назад.

Мартин не сжалился над призраком Годрика Бланка, которого убили более чем за год до настоящих времен на его глазах. Не поколебили железной воли его мольбы помочь, когда он истекал кровью и хватался за жизнь слабеющими руками. Не заставили его задержаться слезы адептки, которую он любил, как родную дочь. Ее забрала война, полыхнувшая на границах Юга и Севера вот уже шесть лет назад. Бергера нельзя было обмануть. Лишь ненадолго сбить со следа.

Но только на пару мгновений.

Ему быстро надоели эти выходки. Осточертело блуждание по кругу, когда можно было закончить все быстрее, не позволяя Иллюзионисту ввести себя в заблуждение и сбежать к постоялому двору, чтобы перебить спящих колдунов, как слепых новорожденных котят. Чародей сжал волю в кулак, остановился на месте, концентрируясь и хватая Силу за хвост. Всадник Лихой Тройки знал, на что идет, но не представлял, чем закончится его путешествие. В отличие от мятежника.

Он был готов. Его амулеты и артефакты, раздобытые чудом, полыхнули белым, как и его глаза сейчас, светом, задрожали на теле, начали биться, как птицы в сетях, стремящиеся на волю. Очередная волна, призванная колдуном, явилась, казалось, из ниоткуда. Она взвыла, из крохотного комка разрослась сферой, что таранила непробиваемыми боками потрясающей силы фокус Иллюзиониста, разбивая зеркала в море сияющих осколков, ручьями обтекающих Мартина, полностью отдавшего себя магии. И сверхъестественная стихия приняла его дар, дав, в свою очередь, свою крупицу, которой было достаточно для того, чтобы преодолеть пределы и исполнить предначертанное. Море осколков зашумело громогласными волнами, засияло роскошью бриллиантов, расступилось перед тем, кто шел на ингварова посланника чистой Силой, несущей свет и проливающей его на поле битвы. В сиянии осколков стоял перед ним почти ставосьмидесятилетний чародей, приручивший магию, словно прекрасную вольную птицу. Приказал он той птице сравнять фокусника с землей, прежде выбив из него душу.

И птица послушалась.

Птица, торжествующе закричав и взмахнув золотом огромных крыльев, подняла неумолимо стареющее тело женщины над землей, сжав ее горло когтистой лапой, увенчанной изогнутой шпорой. Крылатое создание смотрело янтарем глаз в самое нутро всадника — черное, как бездна Великого Океана. Ингваровец все еще боролся. Из последних сил сопротивлялся бешеному воздействию, читая заклинания и ставя барьеры, а те рушились со звоном один за другим, пропуская золото горячего света.

Мартин уже не был человеком. Мартин был сосудом для магии, что сейчас исполняла его последнюю волю и преодолевала пределы, добираясь до самого ценного, до самого оберегаемого — сознания. Барьеры со звоном рушились, не выдерживая натиска чистой магии, льющейся золоченой лавой из жерла всемогущего вулкана. Сияющая птица крепче сжимала горло старухи, всматриваясь янтарем огромного глаза в черное нутро. Старуха хрипела голосом чудовища, теряя силы.

Последний барьер рухнул. Хрип перешел в вой.