Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 62

Не высокий Эгиль был рядом с ней. Не тот чернобородый полиморф, любящий ее до безумия, а темно-бурый медведь, ощеривший длинные желтые клыки. На нее смотрели налитые кровью черные глаза, в которых не было и крупицы человечности. С малиновой пасти капала на пыльный пол слюна, скрипели половицы под тяжестью мохнатого титана, что поднимался на задние лапы, готовый разодрать Кабренис одним ударом, окропив старые доски не только медвежьей слюной, но и сочными ручьями горячей крови огненно-рыжей целительницы.

Агнета безумно кричала, билась в истерике, и по щекам градом катились слезы страха и отчаяния. Они извивалась в руках Эгиля, который пытался ее успокоить, била кулачками в широкую грудь, отворачиваясь и пытаясь вырваться из медвежьих лап, чтобы спасти собственную жизнь от того чудовища, которым бесповоротно стал ее Эклунд. Она не боялась сражений и ужасов войны, прошла огонь и воду. Не боялась темноты и того, что могло притаиться под кроватью. Страшилась она крыс, сверкающих бусинками глазок, но могла вытерпеть и их, если то потребовалось бы ради прославленного анимага. Ее худшим кошмаром был проигрыш Эгиля в битве за сущность человека. Ее колотило от мысли, что мужчина станет медведем навсегда, и его ястребиные глаза потеряют в себе блеск интеллекта и души. Кабренис трясло. Кабренис рыдала в грудь бородатого чародея, покачивающего ее на руках, словно маленькую девочку. Чары Иллюзиониста все еще действовали, спеша развеяться лишь с первыми утренними сумерками.

Всю ночь не спал совсем еще юный Феллин, расположившийся в захудалом сараюшке. Он был здесь один, лежал в углу, зажмурившись и заткнув уши, но голос не утихал, а звучал будто в мозгу. Не помогала здесь магия и сложные заклинания, не спасала вера и в тысячи Богов. Мальчишка дрожал от ужаса. Мальчишка не помнил себя от жути, сковавшей душу, ибо всю ночь слышал тихий плач ребенка, звучавший отовсюду. Бесплотный грудничок хныкал, звучно всхлипывал, смолкал на пару минут, чтобы потом, когда Феллин относительно придет в себя, разреветься снова, пугая плачем в этой незабываемой ночи.

Вихт лежал на расстеленном плаще, опустив голову в шерсть Оробаса, и увлеченно рассматривал прекрасное звездное небо, тихонько напевая песню на языке первых северян. Кобальт лежал рядом, опустив голову на вытянутые лапы, и крепко спал, слушая песню, похожую на шелест разомлевших под жарким солнцем трав. Заклинатель Духов не вмешивался в действие чар Иллюзиониста, ровно как и Мартин, способный с ним побороться. Тысячелетнее порождение магии с лицом юноши, этот хрупкий и маленький чародей, орудующий смертоносными чарами, чувствовал легкость и спокойствие на душе, хотя небо раз за разом вздрагивало от воплей, возносящихся до звезд и теряющихся во мраке черных агатов. У Вихта не было страхов. Он не боялся ничего и не видел полыхающих домов, стоящих перед глазами Аскеля, не чуял запаха горелого мяса и жженых волос. Он не слышал рыка бурого медведя и не дрожал, сталкиваясь с налитым кровью взглядом. Не слышал древний и младенческого плача, от которого так страдал Феллин.

Не спал и Блэйк. И без того убитый их с адептом ссорой, нагруженный тяжелыми мыслями, спящий в последнее время так плохо и поверхностно, унимал дрожь в пальцах, ведь в сне, в который провалился лишь ненадолго, видел спивающегося парня. Видел, как тот, опустошая одну бутылку за другой, собственноручно убивал себя, отравляя молодой организм страшными дозами алкоголя и опиума. Он видел, как Хильдебраннд, едва передвигая ноги, встал на низенький табуретик, что стоял аккурат под потолком, с которого висела, зловеще качаясь, петля. Он не колебался. Надев удавку на шею, утерев рукавом слезы, бегущие из потухших болотных глаз, выбил табурет из-под ног, повиснув мертвым грузом. Лишь повздрагивал некоторое время, слабо перебирая ногами, и те вскоре повисли плетьми, лишь чуть-чуть не касаясь пыльного пола. И потом, в кромешной тьме, он увидел самого себя. Татуированное тело, практически безграничные возможности, бушующий в нем огонь, готовый пролиться тяжелыми волнами на этот мир, оставляя после себя лишь пепел и матовые огарки. Его руки вспыхивают, но он не чувствует жара. Он весь горит, объятый огнем, сам ставший им, но ощущает лишь морозящий нутро холод. Черные одежды, туманный остров вне времен и миров. Десятки не знающих покоя скильфов, что клубятся, словно едкий дым. Он — скильф. Бесформенный сгусток, повелевающий пламенем, глаза которого сменили расплавленное серебро на инфернальный нефрит.

Чародеи сходили с ума.

Чародеи пережили незабываемую ночь, встретившись лицом к лицу с собственными страхами, и были подкошены проделками Лихой Тройки Ингвара Виртанена. Лишь Вихт не печалился, бодро держась на Оробасе, который сменил Кобальта.

Аскель не подошел к Ифриту. Не приблизился и на шаг, почти столкнувшись с ним утром, которое стало для всех слишком ранним. Он не сказал ни слова, был смертельно бледен, и пролегли под потухшими покрасневшими от ночных слез глазами черные тени пережитого вновь ужаса. О, если бы Блэйк только знал, что за видение постигло адепта, заставив в очередной раз пережить смерть тех, кто вырастил его из крохи в восемнадцатилетнего юношу. Если бы он мог знать о том, что сделал с ним Иллюзионист, то наплевал бы на собственную обиду, растоптал бы ее, равняя с землей, и протянул бы руку.

Но пока он не видел ничего, кроме закатившего истерику парня, который сбился с пути и должен был сам понять, что один в поле не воин, что никто не сделает для него столько, сколько мог он — эгоист и последняя сволочь.

Несказанные слова калечили жизнь страшнее, чем произнесенные вслух.

Мятежники, оседлав коней, двинули на Восток, едва лишь посерело нахмурившееся небо.

Оставалось лишь преодолеть пределы и совершить, казалось, невозможное, чтобы исполнить предначертанное и вернуть свободу.

***

В мрачной зале было до жути тихо. Не было здесь света и благородного мрамора, сияющего золота и роскоши убранств. Не пахло изысканными яствами и выдержанным вином, не слышна была музыка и радостный, поддетый легким алкоголем смех подданных. В замке царили мрак и безмолвие, страх и железная дисциплина, и Ингвар, сидя на безвкусном каменном и холодном троне, буравил тяжелым взглядом противоположную стену. Рядом, облаченная в шелк цвета ляпис-лазури, стояла, опустив миниатюрную ручку с заточенными коготками на угловатое плечо монарха, Нерейд из блестящей династии Альциона. Женщина, вызывающая восхищенные вздохи безупречной внешностью, была единственной советницей императора, исполняя в то же время роль той самой единственной любовницы. Чародейка знала, где найти пропуск в жизнь, и, на удивление верно прислушиваясь к интуиции и здравому смыслу, сразу же примкнула к Ингвару, позволив делать с собой все, что заблагорассудится Виртанену в любое время дня и ночи.

Меж тем Ингвар был мрачнее тучи. Он и без того всегда казался холоднее камня, бесчувственнее скалы, а теперь и вовсе стал лютым, как страшная пурга, бушующая за окнами на землях мятежного Севера. Его изумительная Сотня несла страшные потери от какой-то жалкой группки чародеев, среди которых, по последним слухам, бродил и сам Вихт — живая легенда, по доброй воле примкнувшая к последней шантрапе.

Знал также монарх и о том, кто командует восставшими, проворачивая одну успешную операцию за другой без потерь. О том, кто вернулся на Север, ему сообщил Хорст Йенсен, понесший потери, но вскоре исправивший собственное положение, положив очередной отрядец беглецов, скрывающихся во мраке лесов и грязи захудалых городишек. Теперь даже Нерейд знала, кто вернулся спустя пять лет, в течение которых считался мертвым. Знала, что вел на Восток чародеев ни кто иной, как Блэйк Реввенкрофт, которого она ненавидела всеми фибрами своей гнилой душонки.

В двери без стука и поклонов, занимающих время, вошел осанистый каратель, облаченный в черные доспехи с выгравированным на нем ястребом, глаза которого сияли чистым золотом. Капитан Сотни, сняв с головы тяжелый шлем, увенчанный ястребиными перьями, не тянул времени.