Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 61

Звезды горели ослепительно ярко, ночь была безмолвна и тиха, прекрасна, как агатовое ожерелье, украшенное сотнями бриллиантов. Но даже самая баснословная роскошь таила в себе нечто большее, чем спокойствие утерявшей голос ночи.

Дома проснулись.

Чары Иллюзиониста, некогда коснувшиеся этих земель, обрели под пологом мерцающего неба жизнь, подпитавшись адептовским отчаянием и страхом, его невыносимой душевной болью.

И голубой снег окрасился в рыжий. И Аскель, замерев всем телом, почуял тошнотворный запах — смесь обугливающейся человечины, болот и едкого дыма, выедающего глаза. Он, не веря, обернулся, и мертвенно-бледное лицо полыхнуло огнем, что бушевал, обнимая покосившиеся хибарки. Он обернулся, и черные тени вылетали из домов, бросаясь на землю и катаясь по ней, пытаясь сбить пламя. Эти незнакомые, искаженные болью и ужасом лица, дикий визг, поднимающийся до самых звезд, запах лютого страха и паническая дрожь. Парень почувствовал, как его колотит. Как во рту пересохло и вспотели ладони, а сердце забилось так часто, будто готово было выскочить из груди, оставляя после себя черную пустоту.

Тишине не суждено было царить над мертвым селением. Бесновались кони, и от криков закладывало уши, от ужаса из головы выбило все мысли и единственное, что он мог — сидеть в ворохе снега, оцепенев от страха, связавшего по рукам и ногам. Паника скручивала внутренности. Старые Затоны вновь горели перед его глазами, и в мыслях у него не было того, что болота остались за сотни верст, а сами мятежники стояли на восточной границе.

Он не умел сопротивляться иллюзорным чарам. Его уничтожали фокусы Иллюзиониста, разбивая и без того уничтоженный стержень, едва только не ломающийся пополам. Черные тени, объятые огнем, носились по снегу, роняя капли крови, кожа чернела, обугливаясь, и горели жарким пламенем одежды на живом теле. Запах болот, человечины и горящих волос, тряпок. Женский визг и мужской крик, безумное ржание лошадей и ни единой формулы в сознании, хотя сейчас он больше всего на свете хотел прекратить этот ужас и оказаться на другом краю мира, в безопасности. Нет, в эту ночь никто не спал, и только Вихт, в душе которого давно умерли все страхи, безмолвно наблюдал, как в снегу, скованный безумием и паническим ужасом, лежал седой парень. Огромный Оробас пробежал по улицам, оставляя глубокие следы. Схватив молодого чародея за край плащика, втащил его в первый попавшийся сарай, самодовольно убегая к хозяину. Его шерсть не горела в свете пожара, уши не раздражал визг и ржание коней. На улице было тихо и ясно.

Незабываема ночь…

Вихт не спешил бороться с чарами. Мартин не тратил силы, которые бережно копил в себе, чтобы сцепиться с Иллюзионистом в бою не на жизнь, а на смерть. Чародеи медленно сходили с ума, борясь с собственными страхами и безбожно им проигрывая. Чародеи едва не ломались, с трудом выдерживая воздействие магии.

В своем сне пресветлая госпожа Ратибор видела, как в княжеские покои ворвались вооруженные люди, чьи руки были по локоть в крови. Она, девушка шестнадцати лет, поражающая роскошью соломенного цвета волос, одетая в шелка и кружева, так мирно спала на пуховых перинках, видя воздушные приторные сны. Невинное дитя, выряженная наивная куколка со светлыми глазами — аккуратная, маленькая, чистая душой и телом. Наивно улыбающаяся обворожительной улыбкой. Так бесповоротно уничтоженная в одну только ночь теми, кто ворвался в ее комнату, приставляя нож к горлу и заставляя спустить вниз батистовые трусики.

Прочно загнанный в глубины сознания кошмар вырвался из клетки и вцепился в грудь, вырывая шматы мяса. Перед глазами — тот ужас. Стекающие по стройным ножкам багровые полосы, вонь потных немытых тех, отцова кровь на их оружии и золото в мешках, кои уже водружали на ворованных коней. Ее собственный крик, придушенный, отданный подушкам, дикий страх и раздирающая боль. У Доротеи были причины быть безумной. Сумасшествие княжны Доротеи де Фреи Ратибор было оправдано, и она, взмыленная, тяжело дышащая, мокрая насквозь, вскочила с пола, хватаясь за нож. По щекам упырицы градом катились слезы невинной шестнадцатилетней девушки. Она метнула клинок в стену, бессильно выругалась и свернулась клубком на полу.

Одинокая и никому не нужная.

Перед глазами молодого Алена стояла пасмурная ночь, где воздух дрожал от чудовищной силы взрывов, и обсидиан неба загорался пламенем от сотен заклинаний, сотрясающих землю. Десятки мчащихся неуловимыми тенями карателей, его Селеста на белоснежном коне, которую отбивали все дальше и дальше, напирая со всех сторон. Ржание сотенских коней, грохот амуниции, лязг мечей и страх, охвативший душу. Его ни с чем не сравнимое желание помочь девушке, ужасающая головная боль — реакция на безбожную перенагрузку и мастерство телепата-псионика, раскидывающего ингваровцев, как камни, попадающиеся под ногу. Круп белого коня теряется в черноте, голос черноволосой уже не слышен — он слился с ревом карателей и гулом магии, криками умирающих. Не видно уже и ее саму — хрупкую, практически беззащитную, когда на нее перла неутомимая Сотня Ингвара Виртанена.

Давен простонал сквозь сон, сжал пальцами ткань добротного лосиного кафтана. Он смотрел на поле битвы с высоты вышагивающего по окровавленной земле скелета, размахивающего оружием и втаптывающего южан в грязную пыль, равняя с грунтом. В его крови бушует адреналин, он, раскручивая цепной моргенштерн, не слыша слов собственного наставника, ничего не видя, ловко соскакивает с костей, скользя по отполированному телу грохочущего чудовища — оплота некромантского искусства. Прыгает вниз, сваливая одного за другим излюбленной игрушкой, танцует меж южанами, и становится невыносимо жарко от того сражения, как ряды противников вдруг редеют и перед ним появляется тот человек, лицо которого он будет помнить до скончания своих дней. Смуглая кожа, голубые глаза и короткие блондинистые волосы. Озлобленный взгляд и сокрушительная сила в руках немого искусника. Ощущение страха перед ним и завязавшийся бой, исход которого был бы весьма плачевным для юного Террановы, если бы не белоголовый Вулф…

Смуглый был быстрым и ловким, как змей. В несколько неуловимых прыжков настиг Давена, выбивая из руки оружие, сваливая его на землю и прижимая к сырой от крови земле, чтобы ловким движением вытащить до жути вычурный золоченый кинжал. Хантор по-настоящему почувствовал, что значит перегореть за секунду и за нее же увидеть перед глазами пронесшуюся жизнь. Ему был уже безразличен их скелет, созданный таким дьявольским трудом. Безразлична собственная голова, вообще все сражение, и он, не думая, кинулся вниз, отшвыривая немого южанина в грязь. Только и успел, что швырнуть парня назад, за спину, как получил удар в челюсть от стриженного, едва не теряя сознание после встречи с кастетом. Кровь поползла по губам, перед глазами почернело, но он не мог позволить себе сбавить темп и позволить противнику добраться до его глупого, показушного и задиристого смысла жизни. Устояв на ногах, он чертом кинулся, выхватывая легкий клинок и разрубая немого наискось, выпуская наружу органы. И только когда Каттар — смуглый командиришка южан — упал в густое месиво, когда его пальцы дернулись в последний раз, Вулф, теряя сознание, упал в руки Давена со сломанной челюстью, которую латали, скрывая под мощным фантомом, долгие месяцы, чтобы не испортить красоты изящного лица.

Молодой некромант, хватая губами воздух, вырвался из самого страшного кошмара, разбудив при том наставника. Наставник, в свою очередь, еще долго приходил в себя от увиденного в беспокойном сне. Чары Иллюзиониста насылали видения, в которых раз за разом умирал его упрямец с дурными манерами и паршивыми заскоками. Проснувшись, Хантор еще долго не мог сомкнуть глаз, убеждаясь в том, что его преемник жив и здоров.

Сумасшедшая ночь продолжалась.

Агнете казалось, что спала она сном покойницы, в котором нет места вереницам видений, кои цветными картинками пляшут перед глазами. Она чувствовала себя в полной безопасности, и еще бы не чувствовать, когда рядом, обнимая огромной теплой рукой, так привычно лежал Эгиль, нисколько не мешая громким храпом, едва ли не сотрясающим многострадальные стенки. И вправду: она лишь сомкнула глаза, как провалилась во тьме, лишенной запахов, звуков, ощущений. В той темноте не было ужасов, которые плыли перед взорами большинства мятежных колдунов этой ночью. В ней не было ничего, и когда она, услышав нечто такое, что уже не напоминало храпа сожителя, распахнула синеву больших глаз, не сдержала душераздирающего крика, что прозвенел над селением волной ужаса.