Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 60

— Не веет от тебя жизнерадостностью в последние дни, — заметил Хильдебраннд, всматриваясь в пугающую темноту, что таила сотни секретов. — Что тебя беспокоит, Блэйк? Почему ты молчишь и уходишь раз за разом? Все чаще…

— Трудное время, — прозвучал в глухой тишине низкий бархатный голос. — Я не скрывал от тебя того, что неистово ненавижу ответственность и кучу работы, которую мог на себя взять кто-то другой. Просто я начинаю уставать. Знаешь, это дает мне надежду на то, что не все человеческое во мне погибло. Что я еще поборюсь за себя. Выстою.

Парень кисло улыбнулся. Нет, что-то было не так. Реввенкрофт, без сомнений, нечто утаил и не договаривал, выдавая изо дня в день одну и ту же причину собственной хмурости и той смертельной усталости в глазах. Да, борьба с огнем скильфов, да, ответственность и изнурительный путь, но… Аскеля осенило. Почему-то эта мысль показалась ему правильной. Наиболее вероятной.

— Ты ненавидишь их всех, — выдал он просто. Так легко и не задумываясь, не ломая голову над причинами. — Ты ненавидишь их, и это сводит тебя с ума. Они верят тебе, идут следом, доверяя жизни, а тебе это безразлично. Ты хочешь все бросить и уйти туда, где тебя не тронут. Где будет так же тихо, как и в Наргсборге.

— Ты не знаешь, что такое моя ненависть, — беззлобно произнес колдун, провожая взглядом танцующие под потолком огоньки. — Понятия не имеешь, чем она измеряется и чем изливается, неподвластная контролю.

-… И меня ненавидел. Точно так же, как и их сейчас. Потому был холодным, как камень. Хмурым, как грозовая туча.

Блэйк обернулся, и навязчивая прядь упала на мертвенно-бледное лицо в призрачном свете колдовских огоньков. Ему не нравился этот разговор. Не нравился тон парня и ход его мыслей, что упорно шли далеко не в нужное русло, обманывая его и уводя не в то течение. Он не хотел конфликтовать. Никогда бы не стал провоцировать.

— Ненависть была бы слишком сильным чувством по отношению к безродному мальчишке с болот, который и без того всего лишился и попал черт знает куда, черт знает к кому. Не пытайся меня злить, Аскель, не выйдет. Не испытывай мое терпение.

Парень поднялся с пола, сбрасывая пахнущий чабрецом и кедром плащ. Тот, тяжело скатившись по плечам, спине, глухо упал на пыльные доски. Молодой чародей повернулся, встречаясь с ним взглядом. Болотную зелень туманила предательская влага, все еще не стекающая по болезненно-бледным щекам, ведь он был слишком горд. По крайней мере, был в том уверен, запутав самого себя из-за тысяч мыслей и нежелания обращаться к наставнику при всех. Его кошмар набирал силу. Обращался в жизнь.

— Я не сомневался, — зазвучал в тишине придушенный голос. — Я всегда знал. Знал, что ты остался тем же, кем был шесть лет назад — бездушной скотиной, которая плевала на свалившуюся на плечи безродность.

— Аскель…

— Знал, — слова зазвучали громче, отчаяннее, — что та безродность ничего не значила для тебя — точно такого же лет этак сто назад. Ты ждал, пока из меня вырастет что-то стоящее, что-то такое, за что зацепится взгляд. Ну конечно! Все так просто! На кой черт кому-то нужна деревенская шваль? А вот способный ученик — это да! Это достойный объект, который можно иметь от души и с чувством, как дешевую суку!

— Аскель, успокойся.

— Я ждал тебя пять чертовых лет! — окончательно сорвался парень и трясся от злости, что полыхала в нем огнем не хуже скильфского. Он сошел с пути. Он запутался. Его, как и раньше, сводила с ума война, вспыхнувшая, казалось, из ниоткуда. Внезапно и так страшно. — Я ждал тебя и даже когда был уверен, что ты мертв, хранил верность! Я ни под кого не лег! Я все еще любил тебя и сходил с ума в одиночку, пока ты пропадал у черта на рогах — постигал архиважные секреты! Да пошел бы ты!

Блэйк уже не говорил ни слова. Молчал. А ничего и не потребовалось: адепт, грохнув дверью, вылетел на улицу, и единственное, что выдавало его присутствие — этот нежный запах ландыша и грозы, что все еще держался в тесном домике.

Ифрит устало прикрыл глаза. Потер кончиками пальцев виски, борясь с внезапно нахлынувшей головной болью. Слова все еще звучали в сознании, наваливаясь очередной непосильной проблемой. Ему легче было убить человека, чем понять сейчас Аскеля, но он понимал. Понимал и не кидался следом, оправдываясь и вымаливая прощение за свою якобы сволочную натуру.

Единственное, что грело душу — осознание того, что парень не сбежит, а будет все так же болтаться рядом, под его присмотром.

— Я буду ждать, — прошептал чародей, прикрывая глаза цвета расплавленного серебра. — Я не позволю тебе так безбожно дурить.

И ночь, как пророчествовал Вихт, была очень длинной.

Ведь стоило адепту выйти за порог, как дома проснулись.

========== Глава двадцать вторая: «Незабываемая ночь» ==========

«Развеянный по ветру

Пепел презрения,

В чем наше спасение?

Кругом только пыль руин.

Не остановить игру

Темного гения,

Рабов поколения

И темная ночь за ним»

Esse, «Это зря»

Аскель не сдержал слез. Плевать ему было на то, что он двадцатипятилетний чародей, который прошел за несколько лет огонь и воду, пережил ужасы, вселяющие в душу животный страх, и сломался в тот момент, когда был в полной безопасности под крышей старого дома. Он, проклиная самого себя, вылетел из хибарки, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась древесная труха, а косые стены дрогнули. Выбежал на снег, кутаясь в плащик, промчался через все селение, не видя и не слыша ничего, и лишь тогда, когда последний домик остался за спиной, чернея в ночи кривым уродом, упал на колени. С легким порывом морозного ветра сотни острых, как иглы, снежинок удалили в бледное лицо, растаяли, скатываясь по коже. У него не было сил крушить все вокруг, выплескивая злость. Ему лишь хотелось забыть собственное имя и вместе с ним то, что он наговорил, управляемый чем-то потусторонним. Он не ненавидел его. Испытывал нечто более сильное, более страшное. Он ненавидел самого себя, испытывая к себе же лютое отвращение.

Он запутался, окончательно сбился с пути, не выдержал того, что давило уже далеко не первый день. Желание выпить, ревность, усталость и частые бои, руки, покрытые кровью, ночные кошмары, страх за самого Ифрита — это добило его, напрочь вывело из себя столь чудовищным образом. Реввенкрофт не мог быть рядом круглые сутки. Не мог он ходить за ним по пятам, подставляя раз за разом плечо и не позволяя сходить с ума под гнетом обстоятельств. Он и свои проблемы с трудом разгребал, находясь на опасной грани…

Аскель просто не понимал этого. В сознании не укладывалась происходящая мешанина, и он поддался эмоциям, что бушевали в нем сокрушительной грозой. Попытался выпустить пар, так подло сорвавшись на единственном близком человеке, а теперь страдал еще больше, запутавшись в самом себе. Парень не знал, чего хочет: быть с похолодевшим наставником или одиноко брести вперед за заветной целью получить свободу, уже не понимая, нужна ли она ему вообще. Свобода, воля, былые привилегии и жизнь без нужды, поместья и золото, непринужденность. Зачем ему все это, когда коротать роскошную жизнь уже не с кем? Он знал, что такое свобода и воля. Принимал те ценные дары на протяжении пяти лет и в то же самое время сходил с ума, потому что был один. Его убивало одиночество. Он до смерти боялся очередной стычки, знал, что теперь Блэйк не придет.

Он наговорил наставнику слишком много. Знал, что не сможет к нему теперь подойти, а тот не сделает и шага навстречу, потому что никогда не прощал измен и обид. Был слишком высок для подобных вещей. Слишком горд. Да и нужен ли ему этот безродный мальчишка с болот, который все еще допускает ошибки и не имеет ни власти, ни связей, ни влияния? Зачем ему он, когда в мире есть еще те, кто гораздо более хороши, нежели бесфамильный парень, пришедший в чародейские ряды из Затонов безграмотным и тихим, как стоячая трясина? Парень проклинал себя.

Парень не мог успокоиться, и его плечи крупно вздрагивали от смертельной боли, что пожирала его изнутри, терзая душу.