Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 55

Аскель сдался первым. Выгнувшись дугой, прижавшись всем телом к чародею и зажмурившись, почувствовав, как перетряхнуло все тело, глухо выкрикнул его имя, вжимаясь во влажную от собственных же поцелуев крепкую шею. Ему не понадобилась помощь рук. Белые и вязкие капли уже сползали по животу колдуна, который, почувствовав грань вслед за парнем, едва успел выйти, чтобы тут же потерять связь с внешним миром на долю секунды.

Они еще долго не могли отдышаться. Лежали друг на друге, прижавшись влажными липкими телами, и чувствовали сердцебиение, ломающее ребра. Кровь бежала по венам дьявольски быстро, и перед глазами плыло, а ощущение пережитого было все еще ярким, живым, дико горячим от выпитого вина, которое мешалось с той кровью бесшабашной смесью. Парень бессмысленно перебирал тяжелые угольные пряди, пропуская их меж пальцами, как струи воды. Реввенкрофт, умерев и воскреснув, играл тонкими губами с капелькой серебряной серьги, иногда роняя слова, которые не уставал повторять. Он любил его. Любил настолько сильно и трепетно, что не узнавал самого себя.

Говорят, что на войне нет места любви. Так пусть же отрубят голову тому подлому лжецу за его гнусные слова.

За окном бушевала лютая вьюга, завывая над крышей некромантского замка. На нижних этажах спивались колдуны, обмывая славную победу.

За всю ночь Блэйк так и не смог отпустить адепта. Уснул вместе с ним, чувствуя себя в один и тот же миг донельзя опустошенным и до отказа заполненным. Эти чувства нельзя было объяснить человеческими словами, доказать наукой, утвердить магией.

Это и была магия в ее чистом виде.

Необъяснимая, лишающая рассудка и дарующая крылья, чтобы вознестись до самых небес, минуя мороз, беснующуюся метель и порывистый ветер северной королевы Зимы.

Комментарий к Глава девятнадцатая: «За окном бушевала метель»

* - Гипокауст - отопительная система.

========== Глава двадцатая: «Заклинатель Духов» ==========

Аскель всегда вставал до восхода солнца. Поднимался по привычке засветло, раньше всех, встречая золото рассветных лучей, а в этот раз продрал глаза лишь к полудню, обнаружив рядом с собой все еще спящего Ифрита, развалившегося на половину кровати и посапывающего, лежа на животе — с оголенной татуированной бледной спиной, на которой красовались налитые кровью царапины. Угольные пряди разметались по подушкам. В комнате стояла крепкая смесь ароматов: выдержанного вина, чабреца с кедром, грозы и весенних ландышей; все — объединенное терпким запахом секса. Пасмурный день заглянул полумраком в спальню, и пространство казалось серым в свете, что не пробивался сквозь марево затянувших небо туч. Метель унялась, и только слабый ветер гулял по замковому двору. Внизу стояла глухая тишь.

Парень, простонав сквозь зубы, сполз с кровати, с трудом натягивая штаны, каким-то чудом оказавшиеся в дальнем углу. Ныла спина и поясница, шумела с похмелья голова, и мысли роились в черепной коробке, пытаясь собраться из густого месива в адекватную картинку. Он смутно помнил то, что было ночью, но знал, что когда разум прояснится, непременно отыщет в памяти произошедшее. В начищенном зеркале он увидел себя — бледного, как смерть, чародея, на лицо которого рассыпали поцелуи солнца — редкие веснушки. Светлый пепел коротких растрепанных волос, худой ломаный корпус, багровые засосы на шее и груди, покрасневшие глаза и чуть дрожащие руки. Прекрасное начало дня, подумалось ему. Лучше и не придумаешь. Он уже и не припоминал, когда в последний раз просыпался в таком состоянии. Наверное, никогда, ибо не доводилось ему расшатывать кровать с наставником, будучи здорово поддетым вином.

Во рту до невозможности пересохло. Было страшно душно, хотя за окном лютовал мороз, разрисовавший окна замысловатым узором, напоминающим ту скильфидскую вязь на теле чародея, что просыпаться, видимо, не желал. Так всегда было. Блэйка, любящего проваляться в постели до полудня, раз за разом приходилось ждать.

Адепт неслышно подошел к подоконнику, прикладываясь к остаткам вина — лишь пара глотков, чтобы смочить горло и хоть чуточку побороть легкое похмелье, оставшееся после крепчайшего вина: участь, которой не избегали ни чародеи, ни вполне себе обыкновенные люди. Он раскрыл окно, впуская морозный воздух и разгоняя терпко-сладкую духоту, в коей было трудно дышать. Сквозняк юркнул в комнату, шаря по полу, темным стенам, забираясь на кровать и обнимая ледяными лапищами оголенную спину колдуна, забитую сложным узором. Тот, буркнув что-то сквозь едва не развеянный сон, нашел рукой покрывало и скрылся под ним с головой, но помогло то действо слабо. Куда было этой тряпочке до его былых мехов, белоснежной роскоши, что он так любил? Свежий воздух все настойчивее холодил кожу чародея, по которой побежали мурашки, противно полз по телу, и Блэйк сдался. С трудом разомкнув расплавленное серебро глаз, сонно обернулся на источник холода — раскрытое окно, где, глубоко задумавшись, стоял парень, увлеченно рассматривая занесенный белой пеленой замковый двор. Босые ступни, спадающие с узких бедер штаны, обтягивающие стройные ноги, бледная спина, покрытая страшными рубцами, вид которых все же смягчило время. Он не мог смотреть на его шрамы, не вспоминая кровавую Нехалену. Эшафот сам всплывал перед глазами, и кровь брызгами летела на дощатый пол.

Молодой чародей взгляд почувствовал и окно закрыл. Обернулся, вырвавшись из дум, и в выражении его лица не было вчерашней обиды и злости. Видимо, он все понял и принимал собственный просчет. Впрочем, так и было, ведь Аскель, вспоминая былую привычку, по очередному чуду откопал в комнате тяжелый черепаховый гребень и, без слов устроившись за спиной наставника, принялся прочесывать тяжесть обсидиановых прядей, которые, когда были заметно короче, лежали парой плавных волн. Ифрит только своему адепту позволял касаться собственных волос. Любил ощущение его рук, кои не причиняли боли. Лишь в сон клонило от однообразных движений, скользящих до кончиков угольной роскоши, накрывающей лопатки шелковистой пеленой.

— Давно встал? — прозвучал низковатый хриплый голос наставника после практически мертвого и продолжительного сна.

— Вопреки обычаям недавно, — вздохнул адепт, заканчивая с волосами.

— Как сам?

— Бывало и лучше, — кисло улыбнулся парень. Он перебрался через сидящего в постели чародея и упал рядом. Когда он потягивался, ребра были отчетливо видны, и Реввенкрофт, предвзято относящийся к его худобе, отводил взгляд. — Голова болит, поясница ноет, похмелье валит с ног, и я понятия не имею, куда вчера бросил ремень. Настоящее сумасшествие, за которое я еще недавно готов был продать жизнь, так что, вообще-то, я не жалуюсь. Блэйк?

— Ну?

— Извини меня за вчерашние слова. Я перегнул палку, — признался Аскель и добавил, ухмыльнувшись на манер наставника. — Надо было сразу извиниться, но времени не нашлось.

Чародей, без сомнений, извинения принимал, выдавая похабную усмешку в ответ. Он, к слову, и не думал о вечерних истериках, прекрасно понимая, что чувствовал его преемник, так отчаянно пытающийся заткнуть Доротею, щедро поливающую грязью лидера, что привел их к головокружительному успеху. Сам лидер не принимал близко к сердцу фортели пресветлой госпожи Ратибор — та была безумна, и это отнюдь не преувеличение, но за парня пообещал себе как следует ей припомнить. Он не мог позволить ни единой живой душе при всех унижать собственного ученика и любимого человека в одном лице. Не мог простить ей этой ошибки. Ифрит и себе не разрешал поддевать упреками адепта. То время, когда он мог жестоко отчитать и поднять на него руку, прошло, рухнуло вместе с Наргсборгом, что однажды был разрушен, стерт с лица Севера.

— Передохнем еще пару дней, — оповестил его Ифрит. — Еще пару дней, и оставим здесь добровольца, а сами двинем на Восток. Пока о моих планах никто не знает, но тебя уведомить считаю долгом.

Аскель обернулся, все еще лежа рядом. Прислушался к словам, чувствуя себя идиотом. Еще вчера он считал его самым страшным врагом, срываясь и закатывая скандал, а сегодня злейший неприятель открывал ему собственные планы, безоговорочно доверяя. И кто еще из них был большим злом? Хотелось снова показать характер и потянуться к вину, но он скрыл собственные мысли и чувства. Попросту понимал, что сам во всем виноват, и проклинать сейчас нужно только себя.