Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 54

— Серьезнее не бывает, — криво ухмыляясь, ответил колдун. — Сними стресс, парень. Тебя ломает, как последнего пропойцу. Аж тошно, право слово. Разумеется, в одного ты ее не получишь. Придется делиться и спиваться вместе со мной.

Адепт сдержал смешок. Выдавил лишь полуулыбку, которую отчаянно хотел скрыть, но, пораздумав, «подачку» принял. Откупорил горлышко и вдохнул терпкий аромат, уже представляя богатый вкус, это крепкое сочетание, которое быстро одурманит разум и отодвинет проблемы на задний план. Он крупно приложился, несдержанно глотая эту чистую блажь — лучшее лекарство от хандры и злости. Лишь как следует распробовав, оторвался, неохотно протягивая бутылку чародею, что пил гораздо спокойнее, безэмоциональнее. Ифрит не любил пить и знал, что если переберет, как получалось почти всегда, то начнет дебоширить. Потому и скупился. Нельзя ему было подрывать собственный авторитет.

— Почему ты не выгонишь ее? — спросил как бы между прочим Аскель, дойдя до половины. Он уже чувствовал, что хмелеет, ибо почти весь день не ел. Немного побаивался того, что наставник разозлится и начнет капать ему на мозг, вещая о вреде пьянства.

— У нас нет лишних бойцов, — коротко удовлетворил его ответом чародей. — Прежде всего она первоклассный солдат. Таких можно по пальцам пересчитать.

Хильдебраннд спорить не стал. Раздраженно фыркнув, сделал пару крупных глотков и вновь повернулся к оконному мраку. Он уже жалел о том, что вспылил. Разве что не понимал, почему его осадил самый близкий человек, которому он безоговорочно доверял.

— С ней не следует шутить, — ответил чародей на неозвученный вопрос, услышав громкие мысли. — Доротея слабо дружит с головой. Поверь мне на слово, она убила бы тебя, не раздумывая. Ждала лишь повода, чтобы как следует пересчитать тебе ребра, и ты почти его дал. Я не стал бы грубить тебе без надобности, и ты знаешь это, но ломаешься, как девственница-пятнадцатилетка. Так что перестань беситься и, если уж на то пошло, извини меня.

— Поцелуй — и я подумаю. Может быть… — повернувшись, выдал парень, и в его глазах блеснул бесовской огонь. Хмель крепко ударил в голову, и он все еще относительно владел собой, но тайные желания уже не считал должным хранить в секрете. Ифрит лишь усмехнулся.

Ифрит усмехнулся и, устроившись меж раздвинутых ног адепта, занявшего подоконник, заглянул в те шельмоватые глаза, приглушив свет мутных огоньков, что парили во мраке комнаты. Он читал в нефритовой зелени дерзость и бесшабашные искры. Его заводил этот вызывающий взгляд, с которым он еще не сталкивался, но бился об заклад, что именно сии хмельные искры в глазах станут излюбленными. Ладонь так собственнически накрыла шею, вторая не менее по-хозяйски легла на поджарое бедро, и ему не составило труда найти во мраке влажные от вина губы, чтобы коснуться их, чувствуя терпкий вкус, чтобы, не дав привыкнуть к мягкости и осторожности, углубить поцелуй, касаясь языка и притягивая бунтаря вплотную.

Бунтаря напор не пугал. Его пьянило уже далеко не крепкое вино, а этот ни с чем не сравнимый запах чабреца и кедра, которым пах чародей, нравились те сильные руки, сама близость Ифрита, короля зимы, чей лед он так легко топил сейчас, запуская пальцы обеих рук в тяжесть влажных распущенных волос, впиваясь в тонкие и некрасивые губы, кои сводили его с ума и заставляли жадно глотать воздух, возбуждаясь так быстро, словно он вновь был парнишкой девятнадцати лет, что впервые целовался, прекрасно понимая, куда все это ведет. Блэйк дурманил сильнее, чем алкоголь и опиум. Один поцелуй — и кровь горячим напором била в сердце, что сокращалось все быстрее.

Чародей ненадолго отстранился, нависая над адептом. Тот, тяжело дыша, приложился к вину, но руку тряхнула слабая дрожь, и кроваво-красная жидкость, источая крепкий запах, пролилась, оставляя темные пятна на белоснежной рубашке, стекая по шее и груди холодными полосами, от которых кожа покрывалась мурашками. Наставник не сказал ни слова. Встретившись на долю мгновений взглядом с парнем, вновь прильнул к влажным губам, уже не помня себя от возбуждения и горящего в теле желания — столь сильного, что даже скильфский огонь полыхал во сто крат слабее. Уже ничего не имело значения. Лишь щелкнул замок двери, прочно закрываясь, схваченный за предплечье адепт переместился с подоконника на постель, с которой слетело покрывало, прошуршав по полу, и упал на спину в холодный сатин, задыхаясь от ласк, которые успел забыть. Мысли выбило из сознания, унесло с порывом лютой пурги, бушевавшей за окном, и руки шарили по широким плечам черного колдуна, одержимо выцеловывающего залитую вином шею парня, впивающегося в тонкую и бледную кожу, на которой выступали темные пятна плохо сдерживаемого желания. Аскель хватал ртом воздух, подставляясь тонким губам, и чувствовал, как горит его тело. Дал о том знать, выгнувшись и потеревшись пахом о бедро наставника, одержимо занятого худощавой грудью.

— Господин, возьмите меня, — нашептывал адепт, ощущая тяжесть его тела сверху, — я не протяну долго…

То намеренное, то вызывающее, былое и забытое «господин» лишило рассудка, и Блэйк рвано выдохнул, стягивая с себя рубашку и расстегивая дрожащими руками ремень. Парень и сам не терял времени — сбросив с худощавого торса давно расшнурованный и распахнутый белоснежный хлопок, прильнул к расписанной вязью рун чародейской груди, покрывая скользящими мокрыми поцелуями мраморную кожу и срывая со своего пояса плетеный ремешок. Он не шутил, когда говорил, что надолго его не хватит. Он жил без полноценной близости более пяти лет, лишь изредка самоудовлетворяясь. Желание накрывало с головой, словно сверху рушилась тяжелая волна, выбивая из легких воздух. Аскель обнял его за плечи, прижимаясь всем телом, губами истязая шею, оставляя на ней все те же багровые пятна. Он мог позволить себе все. Он один на всем белом свете.

Мягкие поцелуи, омаливаливающие седину висков, скользящие по влажной коже, усыпанной редкими веснушками. Один за другим — чуть выступающие скулы, подбородок, подрагивающие пересохшие губы, с которых срывалось пропитанное вином частое дыхание. Ифрит ни в чем не отказывал себе, но и парню отдавался полностью. Ласкал его после стольких лет, сжимая мочку уха и оттягивая капельку холодной серьги, мягко растягивая тело огрубевшими, скользкими от содержимого прихваченного флакона пальцами и чувствуя, как руки все крепче сжимают его плечи, слыша, как молодой чародей раз за разом роняет тихие хриплые стоны, произнося его имя.

Все происходило слишком быстро и спешно. Им не хватало друг друга, о выдержке не шло и речи, ведь даже Блэйк был на пределе, когда наскоро устраивался над адептом, а тот, подчиняясь его воле, уже закидывал стройные ноги на поясницу и сжимал пальцами сатиновые простыни, зажмуриваясь от наполняющей боли, которую глушило возбуждение и выдержанное вино. Аромат чабреца и кедра действовал крепче любого афродизиака, опьянял сильнее, чем опиум и самый тяжелый алкоголь. Стоит ли говорить о том, что чувствовал Аскель, когда его наставник, сжимая руками поджарые бока худощавого торса, сливаясь в глубоком, звучном поцелуе, толкнулся на всю длину, заполняя максимально возможно? Стоит ли говорить о том, что сделал с чародеем стон — смесь боли и какого-то запредельного наслаждения — прозвучавший прямо в губы? Его заводило даже созерцание этого худого тела, ощущение его тепла, а теперь опору из-под ног выбивал вполне мужской голос, принадлежащий парню двадцати пяти лет, что повторял раз за разом забытое «господин», подавался навстречу, до боли сжимая его плечи и оставляя на них короткие полосы, неумолимо краснеющие на болезненной белизне кожи.

Рваное дыхание, сумасшедшее сердцебиение и белые мушки, пляшущие перед глазами. Пальцы ног поджимаются от ощущения скорого оргазма, который наверняка сорвет с губ бессильный вскрик Хильдебраннда и громкий стон некогда нелюдимого и хладнокровного Ифрита, который сейчас, не видя и не слыша ничего, вбивался в узкое и горячее тело, лишь изредка вскидывая голову, чтобы отбросить с лица тяжесть угольных волос, блестящих в мутном свете черными змеями.