Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 5

И он не стал сопротивляться.

Аскель осознал себя раньше, чем к тому пришел чародей, и Блэйк это понимал. Если для юноши влечение и столь новое, противоречивое желание было первым в жизни, да к тому же таким сильным, искренним, то Ифрит знал себя больше сотни лет и понимал, чем все может закончиться. В конце концов, что-то подсказывало, что нужно быть последней сволочью, чтобы сломать адепту жизнь, поддавшись его тайным желаниям.

Предназначение определило иначе. Подсовывало невыносимые испытания, давая понять, что все происходящее лишь подталкивает их друг к другу.

Блэйк был тем, кто убил больше, чем старый рубака. Тем, кто не утруждал себя мыслями о том, что отнял жизнь, сломав существование окружавших того человека людей. А теперь сокрушался каждый раз после того, как отчитывал адепта и был с ним излишне строг. Ломался. Пока не стал иным.

Пока не понял, что Аскель один во всем мире мог дать ему то, чего не смог дать никто — вернуть к жизни. И тогда король зимы стал человеком…

В нем разгорался интерес, желание чего-то нового толкало вперед, и если в глазах особей прелестного пола он казался холодным, неприступным, совершенно не способным на ласку и человечность, то Аскель, видимо, что-то нашел в нем. Нашел что-то такое, чего, казалось, не мог найти и сам чародей. Каким-то неведомым образом паренек касался пальцами струн сложной темной души, прислушивался к рожденному звуку и делал свои выводы. Доверял. Возможно, слепо. Возможно, слишком сильно. Но ничего не мог с собой поделать.

Они ведь были совсем разными. Между ними стояло почти девяносто лет. Несопоставимые характеры: черное и белое, свет и тень, холод и жизнь, жестокость и неиссякаемое милосердие. Им попросту нельзя было существовать вместе.

Впрочем, не было жизни и врозь.

А тот последний, совместный год под мирным кантарским небом чудесным образом сближал, что походило на солнечное затмение: явление нечастое, странное, пугающее, но аморально красивое. Было что-то неповторимое в сочетании бессердечности и мягкости. Было что-то притягательное в том, с каким трепетом относился к юноше мужчина, давно переживший свой век — убийца и темный чародей. С какой нежностью держал его руки и смотрел в глаза. Черное и белое было идеальным сочетанием несопоставимого. Черное и белое не могло оставаться в вечной гармонии.

Когда все началось — эти неслучайные случайности, нападения и слежка, о которых Аскель поначалу не знал, Блэйк стал возвращаться к себе прежнему и часто срывался. Избегал общества, закрывался в комнате, порой, мог и накричать. Единственное, не поднимал руку. Никогда. В какой-то момент Реввенкрофт осознал, что это предел, что еще немного, и он выместит всю свою злобу, ненависть и отчаяние на адепта, но сдерживался. В кровь сбивал костяшки пальцев, разносил все то, что попадалось под руку, в конце концов уходил прочь, пока не проходил приступ неконтролируемой ярости.

Случилось так, что тянуть больше было нельзя. Рано или поздно, и колдун понимал это, придется поведать о том, что обстоятельства требуют немедленной разлуки на какое-то время.

Он не сомкнул глаз за несколько ночей. Просто не знал, как сказать об этом тому, кто видел в нем четко обозначенный смысл жизни. Это было сродни приговору: будто он сам — лекарь, который прямо сейчас вынужден был сказать больному, искренне желающему жить, о неминуемой гибели. На самом деле выдать простую, четко осмысленную фразу — всего лишь дело мгновения. Но заглянуть в глаза, увидеть, как в человеке разом все перегорает — это нечто иное. Совсем иное. Блэйк решился. Измотавшись от съедающих душу мыслей, призраком жизни пришел к адепту. Изменившийся, посеревший, осунувшийся. Пришел к нему поздней ночью, лег, перехватив руку под одеялом, крепко сжав ее, пытаясь унять волнение, и выдал все. Без прикрас. Жестко.

И ушел через несколько дней. Надолго.

Каждый день, каждый проклятый день он снова и снова видел то потерянное, убитое лицо, слышал дрогнувшее «почему». Сходил с ума, одержимо перебирая воспоминания, пытаясь хоть частично прочувствовать толику пережитого… Но ощущения выскальзывали из рук, а со временем стирался в памяти даже голос адепта, терялось в тумане времени его лицо.

Аскель стал Зовом. Голосом, который вел вперед. Именно Зов поднял Блэйка и заставил разнести замок скильфов. Именно он привел на Болота, вытащил из топей. Связь, установленная между близкими чародеями, проходила сквозь пространство и время. То, что ей удалось совершить это и сейчас, наталкивало на определенные мысли.

Чародей чувствовал напряжение и ноты страха.

Он не мог передать этого словами, но что-то подобно блохе в кошачьей шерсти не давало покоя, ерзало в сознании назойливой личинкой. Блэйк чуял тонкий душок недобрых дел в воздухе стоячих болот; соприкасаясь с почвой, перенимал ее беспокойство. Даже в огне, что танцевал в привычном и неизменном ритме, отражалось нечто странное, отталкивающее.

Ифрит слушал мир. Ловил в шуршании камыша и враждебных звуках топей вести из окрестных земель. Всматривался в беззвездное черное небо страшными глазами и анализировал… Что-то иное ожило в этом мире, пока он пропадал. В душу медленно прокрадывалась тревога. И она раздражала.

Атмосфера была слишком естественной. До неестественности. За несколько часов в зарослях не загорелся ни один спанки*, не взвыла болотная тварь, не простонал заблудший дух. Топи никогда не спали. Здесь бурлила жизнь, кипело варево нечисти, а сейчас, на пороге зимы, когда из толщи затхлых вод являлись особо жестокие и потерянные существа вроде самой Банши**, было непривычно и прямо-таки непристойно спокойно.

«Или же я слишком привык к тому, что меня хотят прибить, — подумалось Ифриту, — или здесь все-таки что-то не так. Не может быть так тихо в этом месте. Где угодно — но только не в Топях. А что еще необъяснимее, так это то, что за все это время я не чувствовал чужеродной магии. Вообще. Ни единой крупицы. Так не должно быть. Что-то… что-то случилось. И, думается мне, он уже мог предположить, что я вернулся. Еще бы на контакт вышел…»

Но за всю ночь он так и не поймал импульса. Ни малейшего отклика, тени мысли, которая позвала бы его за собой. Колдун многому научил адепта: слать телепатические сигналы, чувствовать потоки магии и различать, кому они принадлежат — в первую очередь. У них был уговор тут же выйти на связь. Однако Аскель не появлялся.

Блэйк всмотрелся в догорающее, слабое пламя, устало потер виски, хмуря брови. Да что за дьявольщина?.. Бессильно выругался и сам выслал сигнал — короткий, осторожный. Крупица концентрированного сознания, пропитанного той особой, реввенкрофтовской силой, вылетела в пространство, в один большой и бесконечный темный мир. А искомого объекта не было. Он вообще не мог найти ни одного чародея, не мог поймать ни одного потока, будто ходил по нескончаемому коридору, кидался от одной двери к другой, а все они были заперты — бей, не бей, не раскроются, впуская внутрь. Не было Аскеля. Не было Персифаля и Хантора, того же несносного Давена. Не откликнулся и Асгерд, прекрасно общающийся на телепатическом уровне.

Тогда ему стало по-настоящему страшно. Стало дико от мысли, что он — последний чародей в этом мире. Возможность того, что он просто ошибся временем и местом, телепортировавшись в Топи — нулевая, это было необходимое ему измерение. Либо все колдуны разом поставили блок, заглушили в себе все магическое начало, либо… В это он верить отказывался. Они не могли погибнуть. Аскель не мог.

Ночь угасала, ее душили неприятные, пугающие грязные сумерки, мутно очерчивающие уродливые корни и покрытые серой плесенью камыши. Было не столь холодно, как вечером, но сырой воздух гулял по коже и лип к телу. Возможно, зима немного повременит и занесет земли не раньше, чем через пару недель, за которые Блэйк сможет настичь адепта или хотя бы выйти на его след. Было логично подняться в небо, рвануть прямо на восток, просматривая края с высоты птичьего полета, но какое-то странное чувство заставило его и самому загнать магию в прочную клетку.