Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 4

Нет, ему это определенно не нравилось. Блэйк как минимум рассчитывал явиться хотя бы в районе Кантары, а рухнул в Западные Топи едва ли не в сердце Северной империи, в грюнденбержских окраинах, от которых до Кантары, да хотя бы восточных границ — не меньше двух недель крепкого конного темпа. Самые ближайшие Переходы были безбожно далеко. Самая простая телепортация даже при фантастических силах для колдуна оборачивалась сплошной катастрофой как и сейчас — он нырнул в неизвестность, переместился, за что теперь страдал.

Он никогда не мог переносить этих перемещений. Путь через Переход напрочь изматывал его, а этот межпространственный скачок и вовсе скрутил в три погибели, едва нога коснулась безопасного берега Топей. Он попросту не выдержал. Без сил лег на землю, свернувшись змеей, тяжело хватал губами воздух и царапал пальцами землю. Побочные эффекты пришли не сразу, но с силой разрушительной и скотской. Создавалось впечатление, что органы кто-то забавы ради ворошил прямо внутри, сжимая, растягивая и отбивая сериями тяжелых ударов; голова болела немилосердно, ломило в висках, и холодный пот ручьями лился по спине, впитываясь в рубашку и прилипая вместе с ней. Настолько паскудно ему уже давно не было. Настолько неудачных телепортаций он еще не совершал.

И в себя он пришел нескоро. Инстинктивно смог отползти в заросли, скрывшись из виду, и там переждать страшнейшие последствия собственного возвращения. И если первая волна боли закончилась через неполный час, то озноб его бил до самой ночи. Зуб на зуб не попадал, все тело била лихорадочная дрожь, а чары не работали против магических же последствий. С наступлением сумерек и температура воздуха падала, заморозки намечались уже в ближайшие недели. Снова все играло против Ифрита — человека огня и жара.

Невидимое солнце медленно опускалось. Было рано, около шести часов после полудня, но мрак стремительно поглощал Западные Топи, и с наступлением кромешной темноты из убежищ обещали выбраться если и не духи, то уж наверняка призраки погибших, утонувших, сгинувших в трясине десятков людей. Дрожь отпускала, сил встать было до смешного мало. Но лежать на месте — собственноручно рыть себе же могилу. Он с трудом поднялся, опираясь на дерево, мелкими, осторожными шагами направился в гущу Криволесья, теряясь из виду и сливаясь своей черной фигурой с подлесным мраком.

Сейчас главное — пережить последствия телепортации и прийти в себя, чтобы продолжить путь или хотя бы решить проблемы насущные да как следует поразмыслить.

А уж потом гнать в Кантару. Пешком ли, верхом ли, применив ли полиморфические способности — не важно.

Только как можно скорее.

***

Глубокой ночью под беззвездным небом огонь вспыхнул по щелчку пальцев. Пламя радостно плюнуло искрами, взвилось столбом и прилегло к хворосту, лениво вылизывая черные хрупкие ветки. Тонкая струйка дыма поднялась над Криволесьем, разбавив безлюдность гиблых Западных Топей. Сгорали влажные ветки, поглощаемые колдовским огнем, пеплом оседали в сердце костра, и сгорали вместе с тем чародейские надежды на скорую встречу, превращаясь в куски угля — матовые огарки, не отражающие солнечного света.

И даже смертельно вымотавшись, Блэйк не спал — не мог убежать из окружающей действительности в кратковременное забвение, не мог перестать размышлять, судорожно пытаясь понять, сколько блуждал в туманных мирах. Нахохлившимся вороном, сложившим на груди руки, он сидел, протянув ноги, у костра, пожирал его ритмичный танец страшными нечеловеческими глазами, в которых стояла такая человеческая, такая обыкновенная смертельная усталость и отчаяние, страх. Страх перед встречей после долгого времени.

Что он скажет, когда увидит его? Что почувствует, встретившись с укоризненным или же, наоборот, любящим взглядом? Чего ему ждать? Быть может, он вернется. Вымолит прощение, и все то время разлуки вдруг превратится в кусочек нехорошего сна, ночного визитера — нежданного, нежеланного. А может… этого Блэйк боялся. Искренне боялся и обдумывал больше, чем позитивный расклад, будучи законченным реалистом и скептиком. Ему непроизвольно вспоминалась измена Нерейд — тот злополучный день, когда он, пропадав всего пару дней, вернулся и застал ее в постели с другим мужчиной. Что если это повторится? Что если Аскель, его Аскель…

Ифрит тряхнул волосами, тщетно пытаясь выбить из головы дурные мысли и успокоиться. Наконец, заснуть и хотя бы пару часов передохнуть, немного восстановить силы, ведь от осознания того, сколь много придется работать, чтобы достичь Кантары, голова шла кругом. Он вернулся в свой мир налегке, лишь с оружием и силой в натренированном скильфами теле. С желанием, с неистощимой надеждой на обретение собственного пристанища.

На жизненной меже он встречал многих людей. Проходил мимо десятков — высокомерный, холодный — черный бездушный колдун, король зимы, упрятавшийся от всех глаз мира в старинном замке, в глухих лесах. Король зимы был слишком неприступен и жесток. Строг и требователен, придирчив. Порой, он сам страдал от того, насколько тяжелым был его характер, насколько безжалостное начало жило в нем и уверенно побеждало свет. Не было милосердия, не было сочувствия и желания быть полезным людям. Не было в нем жизни. В нем ничего не было.

Однако Блэйк не был вечно один. Были и товарищи, и женщины. Наставники и наставницы, командиры и подчиненные. Была Нерейд, которой он отдал девять лет, девять долгих лет, которые почему-то не мог прервать раньше. И то мимолетное влечение, растянувшееся в годы, было двойственным. Тогда, когда он позволил себе поволочиться за острым языком и импульсивным характером, когда пошел за какой-то откровенной похотью и порочной красотой, сломал себе жизнь, потратил впустую целый отрезок существования. Но даже не смотря на все то, что связало его с этой чародейкой-ренегатшей, внутри он остался Блэйком. Тем, что за свою жизнь убил больше, чем старый рубака, и тем, кто по этому поводу никогда не страдал, пролив первую кровь в четырнадцать лет.

А потом появился мальчишка.

Безродный серый мальчишка — смертельно измотанный и перепачканный сажей, вшивый и дурно пахнущий, абсолютно безграмотный. Абсолютно безнадежный. Проклятие, свалившееся на голову, рушило планы на тихую, отшельническую жизнь в древних дебрях черных лесов. Появился бесфамильный Аскель, с трудом понимающий, что такое осанка и манжеты, горячая вода, холеные руки. Аскель, принявшийся обучаться каким-то варварски-мазохистским, но эффективным методом, часами зависая над книгами и пытаясь ловить магию за хвост. Мальчишка учился и становился смелее. Становился жестче и сильнее, держался все более осанисто и крепко. Сам того не замечая, перенимал черты характера наставника, подражал ему, хотя когда-то искренне ненавидел того, кто не давал воли и свободы слова. Да что там — свободы мысли… Да, он становился крепче. Показал, чего стоит, когда выстоял на эшафоте, пережив Нехалену, когда прирезал наемника и выбрался, прорубив путь к существованию. Чего стоит улица Гильдий, где смерть ходила по правое плечо и целовала каждого второго…

И с каждым днем, с каждым чертовым днем безродный интересовал все больше. Отвращение сменилось снисхождением, снисхождение оттаяло во льдах, медленно переросло в простую обязанность. Та хрупким, слабеньким зернышком явилась в промерзшей земле и проклюнулась ростком — привязанностью, едва на твердь полилась первая кровь адепта. И росток потянулся к свету. Над ним ревел ветер и плакали дожди, рядом умирали люди и рокотало пламя безжалостной войны, гремела хладнокровная сталь. А та привязанность все не умирала. Тянулась изо всех сил к теплу и свету, пока не выросла в нечто большее. В нечто такое, что швырнуло чародея в самое пекло и заставило пойти за мальчишкой через огонь, кинуться вплавь против течения полноводной реки, несшей к обрыву отнюдь не кристально-чистую влагу, а тяжелую и горькую кровь.

Мимолетная слабость пришла снова. Нежданно нагрянула и решительно отказалась лететь по ветру, уходя в течение бесконечности серых дней. Слабость, с которой Блэйк Реввенкрофт без труда боролся, сломала его и разбила внутренний стержень, удерживающий от очередной связи. Она пришла и забила ногами, ломая ребра и отбивая органы. Ибо чародей понимал, что мальчишка менял его, сам того не ведая.